Ронард помолчал.
– Тогда чем прикажете заняться, ваше императорское величество? – сухо произнес он.
– Тем, что умеешь лучше всего. Отстаивать интересы страны. Впрочем… они могут совпасть и с твоими собственными. Уж кому, как не тебе, находить нестандартные решения, – многозначительно сказал правитель.
Высочайшая аудиенция была окончена, Нердес отставил бокал и удалился из покоев брата, оставив того наедине с собой и лихорадочно мечущимися мыслями.
Нердес такой. Осторожен, дальновиден, категоричен. Каких-то пять минут назад Ронард было упрекнул брата в мягкосердечии, но, как оказалось, необоснованно. Пусть Ронард и был его ближайшим советником и правой рукой, но что бы ни болтали при дворе, а все решения император принимал сам. Порой необоснованно жесткие, но, как зачастую показывали дальнейшие события, верные.
Сейчас он демонстративно отстранился от всего, что может помешать исполнению старого договора, но что это был за намек?
Как Ронард может избежать навязанной свадьбы, не подставив под божественный удар Империю? Как ни крути, вариант только один – чтобы Самакона сама отказалась от претензий на родство.
Война не выход. Да, теперь ее можно развязать без опасений – новый договор не подписан и препятствий больше нет. Но силы Империи и Самаконы примерно равны и глупо будет рассчитывать на быструю победу, их капитуляцию и отказ от ektescap for frelse. Даже при удачном исходе прежде пройдет несколько кровавых месяцев, а то и лет…
Устранить шахинов и сестер-близняшек? Да, и такая мысль мелькала. Тоже не выход, найдутся другие члены шахской семьи.
Шантаж, хитрости, угрозы? В этом деле с Самаконой не тягаться никому, не стоит и пытаться.
Ментальная атака на Джемрена от лучших магов Империи, чтобы вынудить его отказаться от родства? Но такое магическое воздействие недолговечно и оставляет след. И кто знает, какие магические ресурсы скрывает Самакона. Официально у них магов практически нет, но Ронард засек слабые флуктуации в свите сиятельной Элмас.
Получается, нет способов. Или же… На что Нердес намекал, говоря о нестандартных решениях?
Ронард вдруг замер от отчаянной мысли. Безумной, возмутительной, чудовищной. В сложившейся безвыходной ситуации ведь четыре угла. Империя, Самакона, Лес и…
***
– Боги.
Что я, что Хельме вытаращились на серьезную Мексу.
– Боги, Ардина, – продолжила она так спокойно, будто предлагала зайти к соседям одолжить немного соли. – Это в их силах.
Я никогда особо не верила в богов. Вернее, в то, что они до сих присутствуют в нашем мире. Сестры-послушницы в Обители отбили всякую охоту. Да, культ семерых Вечных с переменным успехом процветал то там, то тут. Но чтобы в них верить, не должны ли и они активно участвовать в жизни презренных людей, говорить с ними, откликаться на их молитвы? А боги давно молчат.
При этом я верю в их кару. И в то, что их ожившие статуи в ровельском храме Вечных говорили с нами, участниками турнира. Но кары, постигшие Истрию и прочих отступников договора больше походили на какую-то давно заложенную инструкцию, алгоритм. А разговоры статуй и вовсе в какой-то момент показались иллюзией, наложенной организаторами турнира.
Боги не разговаривают с людьми, не внемлют их просьбам. Уверена, если они и были раньше, то давно ушли, вложив свою силу в оставшиеся истуканы и пропитав ею старые бумаги, тот же договор.
Божественных чудес давно уже не случается, да те же статуи Вечных в Ровеле, уверена – не более, чем аттракцион, поддерживаемый местными служителями.
И что Мекса предлагает? Пасть им в ноги, в надежде быть услышанной? Тем, в чье присутствие я не верю?
– Сагарта Милостивая ведь одарила принца благословением, – тихо подсказал Анхельм. Это он о брачных татуировках, что предъявил Аландес на Middag kjære.
– Еще бы, – фыркнула я. – Кто ж из людей отличит работу придворных магов от божественной отметки.
– Ты не права, Ардин. Это были истинные знаки. И до богов можно достучаться и вне общепринятых ритуалов.
– Если им не все равно, Хельме, то как они смогли допустить все это?! Какой смысл просить, если они и так всевидящие? Почему они не вмешались, когда было самое время? – не выдержала я.
«Детка, боюсь, белый идальго прав», – встряли дядюшки-духи. – «В этом мире есть вещи и посерьезнее сорок пятого калибра и фасоли».