— Оболонь, ну полетели!
Ага, значит, ведунья на помеле привезла. Удачно. А то, ежели вот так вот вдвоем до урочища Чорторый самим добираться, то пока уговоришь ворон на остров Муромец Михася отвезти, весь голос сорвешь. Не тащить же его на своем горбу. Еще все перья попортит. А вороны еще и на праздник напросятся. А они крикливые — «гарадския», что с них возьмешь?
— Заждались тебя уже все! Шубин с Востока по подземным штрекам уже добрался. У него бочонок своего пива, говорит, у него лучше! Представляешь: у него — и лучше! Это же оскорбление нашей «Оболони»! И Монах с Запада на тучке прилетел. Угадай, что у него с собой?
— Пиво?
— Приз в студию! Угадай, что он говорит?
— Что его пиво лучше? — Я, наверное, проявлял чудеса магической догадки, раз Михась вновь всплеснул руками.
— Два приза в студию! И огурчик! Даже северные соседи пожаловали!
Я присвистнул. Давно уже со стольного града на далеком Севере не заезжали гости. Видать, прознали, что пиво наше вкуснее и живее их испорченного баночного суррогата, вот и примчались на своем Змие. Да, Новый год будет что надо. Вот только…
— Михась, подожди. Не могу я сейчас.
— А что такое?
— Да прислушайся ты, Нафаня (самое страшное нашенское ругательство).
— Хм… кошка. У нее — ожирение, и она думает, чтобы еще…
— Не то! — перебил я его. — В другой комнате.
— Ребенок. Маленький. Мальчик. Один. Один? А почему он один?
— В том-то и дело, Михась! Родители уложили его спать как обычно, а сами пошли в гости. Они и придут-то через два часа, вот только они уверены, что дитятко их спит. И не волнуются. Я попытался до них дошептаться, да сам понимаешь, как нынче трудно с этим.
— Понимаю. Так не спит он почему?
— Тарахтелка эта зазвенела. Родители забыли выключить, она возьми и зазвони. А я тогда далеко был, не смог ушки ребятенку прикрыть.
— Ах, незадача. Так не усыпил почему? Или квалихвикацию растерял?
— Ой, Михась, не спрашивай. Он видит нас.
— Та иди ты!
— Вот чтоб мне ни в жисть «Оболони» больше не попить! (Страшная клятва, честно-честно.)
— Выходит, не один Пахомыч. Ой, плохо-то как. (Пахомыч — старенький пьянчужка, живущий в подвале. Мы частенько приходим к нему погостить. Пивком угостим, в шахматы сыграем. Он нас почему-то «зелеными» обзывает и «чертятами». Пытался и другим про нас рассказывать, но, конечно, люди ему не верят. На его день рождения мы устроили кошачий концерт с хором, песнями и плясками. Да, веселиться мы умеем, хе-хе.) Представляешь, если они ВСЕ!..
— Типун тебе на язык!
Михась испуганно закрыл рот, да поздно. Правильно, нечего говорить глупости. Вот хай теперь с полчаса походит с прыщиком на языке.
— Овово, ню Овово!.. — шепелявил Михась.
Я коротко махнул рукой.
— Ой, спасибо. Извини, виноват. Так что же это получается, дорогие домовые, это ж теперь от людей совсем житья не будет!
— Не, я проверил. Только Славка видит. А меня он испужался. Ведь истинное видит!
— Ой, лишенько совсем! — Михась схватился за голову. — Это ж получается, что тебя он… клюв, лапы… хвост!
— О тож, — и мы вдвоем схватились за головы. Это для собственного удобства мы бегаем по стенам и лазим по вентиляционным решеткам эдакими маленькими юркими бородатыми старичками. Почти все из нашей братии совсем не людское обличье имеют. Кто — кошка здоровущая, кто — мертвяк с головой подмышкой, а кто и маленькое пушистое облачко. Про себя я вообще молчу. И тут меня осенило. — Постой. Михась, ты же такой и есть!
— Какой «такой»? — удивился он, но, видно, догадался уже: глазки забегали, ручки зашебуршились, борода дыбом начала подыматься.
— Миха-а-ась. — Я выудил из-за пазухи тот самый Бочонок. — Ну, выручи, Михась. Первому тебе налью до краев. До Нового года ведь три часа осталось!
Домовой засопел, надулся как старый мудрый крыс. Он то бросал взгляды на Бочонок, то на дверь комнаты, за которой один в темноте плакал от страха и одиночества малыш Славка. А когда плачут дети, нам, домовым, больно. И когда вы, люди, ссоритесь, нам очень плохо. Больно не только мне, «реестровому» домовому, сросшемуся с этим жилищем всем собою — больно всем нашим, кто в это время поблизости. Слова ваши колют, только не в кожу, а в душу. Вам хорошо, вы забываете быстро. А нам-то как, тем, кто заживляет раны от слов на душах израненных? Ведь это мы вас лечим. Своей добротой и словом верным. А еще молока с хлебом поставить в угол забываете… неблагодарные!
— Ну ладно, попробую, — Михась облизнулся в предвкушении праздника (а пиво ведь до самого праздника пить нельзя ни в коем разе — традиция-с!) и, заломив картуз, пошел прям по стене к детской. Я тихонько прокрался следом. Но выглядывать из стены не решился — а вдруг заметит меня Славка? Навострив уши, я прижался к самой стене. Вначале был слышен только плач, потом он мигом оборвался, остались только всхлипы. Да еще бормотание подольского домового.