— Понятно. Так что там с сиреной?
Салонная радиобубнелка переключилась на другую волну (не сама, конечно, — водитель помог), и по автобусу пронеслись легко узнаваемые вступительные аккорды нового хита.
«Ага, все понятно, „муха“ тут…»
«…не поможет, потому что это явно…»
«…в голове рифмуется».
Я напряг живот, крепко сжал кулаки и челюсти — сосредоточился, в общем, — и попытался ни о чем не думать.
«Получилось! Интересно, долго я так выдержу?»
Я расслабился. Что ж, выяснилось кое-что утешительное: раз уж я в состоянии экспромтом сложить рекламную песенку — пусть даже идиотского содержания, зато неплохо срифмованную — значит, голова работает и не все потеряно. А если постараться, да перестать думать на время — затмение проходит. Эх, найти бы, кто между мной и Солнцем встал. Уж я бы объяснил ему, где плетень, а где я.
Крепясь и едва сдерживаясь от истерического смеха, я с трудом доехал до своей остановки. «Все, сегодня из дома никуда не выхожу. Даст Бог — отосплюсь, и все пройдет. Родным скажу, что учеба заела, чтоб не волновались раньше времени. И не совру ведь: курсовой-то все равно надо делать. Хотя они, наверное, поздно придут — может, я уже спать буду».
Привычные настенные надписи в лифте неузнаваемо исказились, на все лады склоняя «Оболонь» и ее производные. При некотором усилии из глубин памяти, лениво поводя плавниками, всплывало истинное звучание той или иной фразы.
Войдя домой, я с равнодушием обреченного скользнул взглядом по настенному календарю, приглашавшему испить чашу «Оболони» на чудных берегах Крыма. Кто б сомневался…
Поужинал без приключений. Ни гречка, ни сосиски ничем другим не прикидывались, гордо храня свои традиционные вид и вкус. А вот картонная коробка с био-кефиром бесстыже утверждала, что внутри у нее не что иное, как био-болонь. Я решил попробовать. Врала, конечно.
В народе говорят: «Голодное брюхо к учению глухо». Не знаю, кто это придумал и как он учился, но когда я сыт, разработка микроконтроллерных систем — последнее, чем хочется заняться. Нет, последнее все-таки — операционные исчисления. Так что сытое брюхо тоже, знаете ли, туговато на ухо. Надо бы передохнуть с полчасика.
Справедливо предположив, что в очередном детективе Опиумбейна главный герой — Капелла — сегодня, чего доброго, будет расследовать убийство Оболони, а Вейер Вейер — вести дело о ее же похищении, от художественного чтения я благоразумно воздержался.
Альтернатива — телевизор. Голубое окно в мир жвачки, памперсов и обычного стирального порошка.
С экрана вещал нечто неудобоваримое смутно знакомый депутат. Вместо привычной грозди микрофонов перед ним топорщилась батарея пивных бутылок с разноцветными этикетками. Нетрудно догадаться, что на них красуется крупно написанное «Оболонь». Я не стал вслушиваться и поспешно переключился на другой канал.
Здесь все было в порядке: Урюс Биллис в грязной рубахе привычно сражался с плохими дядьками. Дядьки медленно, но уверенно уменьшались в количестве, тем не менее успевая при этом по мелочам досаждать Урюсу переломами и огнестрельными ранами. Приятно видеть.
Порядок нарушился через пару минут, когда на рубахе у Биллиса явственно проступила знакомая надпись, а плохие дядьки стали слезно умолять его вернуть им сумку с «Оболонью». На что Урюс, широко ухмыляясь, нахально заявил, что уже все выпил и сейчас спустится за добавкой. Дядьки в панике заметались.
Я издал отчаянный стой и несколько раз щелкнул пультом. Эстрада! Вот спасательный круг помутневшего рассудка.
В телевизоре дергалась певица. Дергалась, как ни странно, в такт музыке — видимо, по чистой случайности вошла в резонанс. Как тот мост под солдатами. При этом она еще и пела:
— Я-а-а хочу, чтобы во рту оставался свежий вкус «Оболони»…
С трудом сконцентрировавшись (набитый едой желудок, угрожающе бурча, напрягаться отказывался), я повторил мимолетный автобусный успех. Но — ничто в мире не дается бесплатно — от чрезмерных усилий в висках застучало. Того и гляди голова разболится, не до курсового будет. Вздохнув, я выключил телевизор, опустил чугунный затылок на спинку кресла и закрыл глаза: «Лучше посижу минут десять в тишине…»