Тут только хлопцы до конца осознали весь ужас своего положения… От их корабля ничего не осталось, кроме нескольких больших кусков фюзеляжа, массы мелких обломков да пары ящиков с мандаринами, которые не смогли унести мифические птицы. Трудно в такой ситуации сохранять спокойствие, но хлопцы держались как могли, подбадривая друг друга репликами типа: «Не робей, Остап!», «Ничего, Васыль, бывает и хуже!» и стараясь не глядеть на останки своей космолавки. Но когда мимо них медленно проплыл кусок обшивки с государственным флагом, слезы сами полились из глаз компаньонов. Потом, вдоволь нарыдавшись, вспомнили они о вшитых в скафандры спасательных маячках и тут же поспешили их включить. Маячки весело замигали красными лампочками, посылая в безбрежные дали, простирающиеся вокруг, сигналы бедствия. Но рассчитывать на скорую помощь не приходилось: оживленные, проторенные маршруты остались далеко в стороне. Тут стали хлопцы проклинать свою жадность, из-за которой отправились на самый край Вселенной, намереваясь «зробить много-много космогривен». Кислорода в баллонах хватало в лучшем случае на неделю, а потом… но об этом компаньоны старались даже не думать. Крепко прижавшись друг к другу, они медленно дрейфовали среди обломков в сторону астероида…
Поскольку стекла их гермошлемов запотели, а глаза были затуманены слезами, то несчастные не сразу заметили маленькую золотую закавыку, что внезапно возникнув на фоне астероида, стала быстро расти и вскоре оказалась грифоном, который стремительно приближался к месту гибели «Не гальмуй — покупай!». Товарищи даже словом не успели обмолвиться, как птица налетела на них и, осторожно подцепив клювом за кислородный баллон одного из них, понеслась обратно. Зажмурились компаньоны от страха, стали было друг с другом прощаться, как вдруг их полет окончился так же внезапно, как и начался. Грифон опустился в небольшую каменную долину, зажатую меж мертвых гор, и повел хлопцев, легонько подталкивая их своим страшным клювом, к чернеющему неподалеку входу в пещеру. Испуганным людям открылась гигантская и совершенно круглая зала, в которой роль купола играли высокие своды с проломом на самом верху, а на стенах было множество уступов. На них, как зрители в цирке, восседали мифические существа. Пролом был достаточно велик, чтобы пропускать в залу зыбкий свет звезд. К тому же перья грифонов, на которые падал свет, испускали такое сияние, что все было видно, как в ясную лунную ночь. Увидев вошедших, ужасные птицы закричали, захлопали крыльями и множество бликов тут же заметалось, закружились по зале. Крик грифонов, вначале пронзительно-птичий, внезапно оканчивался грозным львиным рычанием и от этого рыка каменные ручейки струились по стенам…
Тут самая большая и широкогрудая птица слетела вниз к хлопцам. «Все — это конец!» — сказал один из компаньонов, когда тень огромных крыльев накрыла их, а другой прошептал, что лучше уж так, чем гибель от удушья. Они стояли плечом к плечу и готовились принять мученическую смерть с гордо поднятыми головами — мол, пускай видят эти твари, как умеют умирать земляне, но грифон вовсе не собирался их есть. Вместо этого он протянул к хлопцам свою когтистую лапу (одного удара которой было бы достаточно, чтобы перебить хребет слону) и вдруг молвил человеческим голосом: «Откуда у вас этот божественный напиток с нашим изображением?» — С этими словами грифон разжал лапу и потрясенные пленники, ибо странно было слышать человеческую речь из ятаганаподобного клюва, увидели на его мохнатой, с кожаными подушечками, ладони жестяную баночку пива «Оболонь» (несколько ящиков этого пива, наряду с другими известными сортами, было погружено компаньонами на борт «Не гальмуй — покупай!»). Все тут завертелось пред глазами одного из хлопцев, и он непременно упал бы в обморок, если бы не поддержавший его товарищ… Он-то и ответствовал огромной птице, едва справляясь с дрожью в ослабевших ногах, что этот напиток называется пиво «Оболонь», и сварено оно на основе чудесной воды, что добывается из артезианских скважин в одном из районов древнего города, что раскинулся по берегам прекрасной реки, над которой так славно дышится всякой живой душе, и прибрежные рощи мягкими зелеными волнами спускаются к самой воде… Говорил хлопец и слезы катились у него по щекам: знал он, что не увидеть ему боле ни реки, ни города, не пройтись по его улицам в жаркий майский день под цветущими каштанами и не испить прохладного «пыва» «Оболонь».
Подернулись тут поволокой глаза возвышающейся над ним птицы, словно перед внутренним взором ее проносились картины всего того, о чем говорил несчастный землянин. А тот, ничего не замечая, все говорил и говорил, ибо мысленно был уже дома, и сей краткий миг, отданный сладостным воспоминаниям, тешил его трепещущую от страха душу, пока наконец не мотнул головой грифон и не прервал его речь словами: «Довольно… Вы должны показать нам дорогу к пиву!»