Открой бутылку. Треснем зелья –
Необходимо ликвидировать похмелье,
Иначе будет тяжело прожить этот день.
Как вкусно пахнет, явно щами, Мой разум
занят очень странными вещами. И я ничего
не хочу, мной овладела лень.
Я ничего не обещал тебе, И ты мне ничего
не должна, Но мы же любим друг друга?
Наверное, да - ведь ночь быта так нежна.
Немножко кофе, немножко сэкса,
Совсем чуть-чуть Tyranozaurus Rexa.
Отбойный молоток за окном стучит, почти как Стив Тук.
Открой окно. Как там погода?
Чуть-чуть прохладно? Что ж, такое время года,
Но мне пока что тепло в кольце твоих рук.
Горячий душ и легкий завтрак,
И мы идем гулять, но
Скажи, почему меня бросает в дрожь,
когда ты пытаешься меня обнять?
BLUES DE MOSKOU
Здесь нас никто не любит, и мы не любим их.
Все ездят на метро, ну, а мы не из таких.
Ага, мы берем мотор, хотя в кармане - голяк,
И мы киряем свой портвейн, мы пьем чужой коньяк
Я не люблю Таганку, ненавижу Арбат -
Еще по одной, и пора назад.
Здесь нас никто не любит и не зовет на флэт,
Не выставляет пива, не готовит нам обед.
Мы всем поддерживаем кайф, нам кайф ломают кругом,
В Сокольниках и в центре - один крутой облом.
Здесь холодно и гадко, здесь очень не в умат -
Еще по одной, и пора назад.
И барышни в столице милы, но не для нас.
Они не любят музыкантов, идут в сплошной отказ.
Меня динамит телеграф, не выдавая перевод,
Мне некуда укрыться, когда болит живот.
Из порванной штанины глядит мой голый зад -
Еще по одной, и пора назад.
Там стрёмно в магазинах, там все не как у нас,
Там не купить портвейн, в продаже только квас.
Народ там озверевший, он бьет друг другу фэйс,
Никто не слышал STRENGLERS, на топе только SPACE.
От этой всей достачи так и тянет на мат -
Еще по одной, и пора назад.
СВЕТ
И когда мне так плохо, что вынести это никак нельзя,
И когда жизнь - это не жизнь, а просто обломок странного дня,
И когда в сером небе над полем кружит воронье,
Я шепчу: «Да святится имя Твое».
Откуда столько сомнений?
Я пытаюсь их гнать.
Но если связаны руки, очень сложно играть.
Я - простая дворняжка, и одет я в рванье,
Но я шепчу: «Да святится имя Твое»
Думай - не думай, если хочешь жать, сначала посей,
Но ты же знаешь, ты же знаешь, в этом мире
слишком мало людей
И они говорят мне так много слов, но я знаю - все вранье,
И я шепчу: «Да святится имя Твое»
Только тот и несчастлив, кто не смеет украсть.
Ну, а если всю жизнь ты прожил на дне - невозможно упасть.
Но костры еще не сгорели, и глумится зверье,
Мои руки в огне, мое сердце - мишень,
Но я кричу: «Да святится имя Твое!»
ПРИГОРОДНЫЙ БЛЮЗ
Я сижу в сортире и читаю «ROLLING STONE»,
Венечка на кухне разливает самогон, Вера спит
на чердаке, хотя орет магнитофон, Ее давно пора
будить, но это будет моветон.
Дождь идет второй день,
Нужно спать, но спать лень.
Хочется курить, но не осталось папирос,
Я боюсь спать, наверно, я трус,
Денег нет, зато есть пригородный блюз.
Какая-то мадам звонит мне третий раз, От нее меня
тошнит, тошнит уже не первый час. Я говорю ей:
«Ненавижу, не люблю и не хочу». Я говорю:
«Меня здесь нет, я давно ушел к врачу».
Разбиваю телефон, иду пить самогон.
Хочется курить, но не осталось папирос, Я
боюсь пить, наверно, я трус, Денег нет,
зато есть пригородный блюз.
Часы пробили ровно одиннадцать часов, Венечка
взял сумку с тарой и без лишних слов Одел мой
старый макинтош и тотчас был таков, Вера слезла с
чердака чтоб сварить нам плов.
Двадцать лет, как бред,
Двадцать бед - один ответ,
Хочется курить, но не осталось папирос,
Я боюсь жить, наверно, я трус,
Денег нет, зато есть пригородный блюз.
Я боюсь думать,
Я боюсь спать,
Я боюсь пить,
Я боюсь жить.
Наверное я трус - ну и что же.
Денег нет, зато есть пригородный блюз!
СЕДЬМОЕ НЕБО
Ты сидела и скучала в мягком свете свечей,
И чей-то рок-н-ролл мешал тебе заснуть.
Я сказал тебе: «Пойдем со мной». И ты пошла.
Даже не спросив, куда лежит мой путь.
И вот мы пришли, скажи, куда мы пришли?
Ты говоришь, что это рай. А не надо так шутить!
Здесь слишком грязно, здесь слишком темно,
Здесь слишком много дверей, но мне никак не уйти.
И ты тянешь меня на седьмое небо, Постой,
зачем? Я там был и не раз. Ты тянешь меня на
седьмое небо, Постой, не сейчас, может быть,
в другой раз.
У, ты красивая вещь из тех, что ставят на каминную полку,
Ты не умна и не глупа, ты - никто, но что же из того?
Из всех нас слишком мало толку.
Я прошу тебя: давай не будем лезть друг другу в душу,
Искать напрасно то, чего нет.
Зачем же усложнять, ведь мы так дружно делим
Портвейн, телевизор, сортир и обед.
Ты тянешь меня на седьмое небо, Постой,
зачем? Я там был и не раз, Ты тянешь меня на
седьмое небо, Постой, не сейчас, может быть,
в другой раз.
Седьмое небо-это так высоко Колени дрожат и кружится голова.
И если ты первой не столкнешь меня вниз,
Рано или поздно я столкну тебя.
Послушай, милая, ведь это же страшно -
Поставить свою жизнь и на кого? На меня.
А забудь все, что я тебе сказал,
Иди сюда, я опять хочу тебя.
И ты тянешь меня на седьмое небо, Постой,
зачем? Я там был и не раз, Ты тянешь меня на
седьмое небо, Постой, не сейчас, может быть,
в другой раз.
Ты - маленький праздник, чудесный, словно сон,
Ты - солнечный лучик, рожденный в звездную ночь,
Ты пришла как июль, ты знала, я ждал тебя всегда,
Ты свободна как птица, я знаю, ты умеешь летать.
Глаза твои - крылья, река течет в твоих волосах,
Я вошел в эту реку, и я вышел другим. Я стал тем, кто я есть
Ты святая колдунья, ты танцуешь сквозь запах весны,
Ты научила меня видеть небо и верить в себя,
Где мне взять сил прожить эту жизнь без тебя?
Эта история уже достаточно хорошо известна. Я входил в такую группировку людей, которые собрались около 1980-81 годов вокруг студенческого клуба «Рокуэлл Кент» в МИФИ, первоначально никак не связывал свои цели и задачи с музыкой. Я был приглашен туда в качестве специалиста по изданию подпольных журналов, не уточняя направленности. И хотя специалистом я был довольно хуевым, то единственное, чего мне удалось добиться, это то, что меня-таки забрали. Но учитывая то, что у нас «вор в законе» - это человек, который не вылезает из тюрьмы, в отличие от западных представлений о профессиональном преступнике, может быть, я действительно был специалистом. Во всяком случае, нам удалось наладить издание журнала «Зеркало», от которого пошли «Ухо» и «Урлайт». И только потом, после того, как мы столкнулись с абсолютной неспособностью богемно-литературной интеллигенции что бы то ни было делать, в частности, издавать журнал, мы переквалифицировались на рок-музыку, чему способствовал человек по имени Володя Литовка, арестованный впоследствии по делу Романова в начале 1984 года. Он как раз пришел на одно из маразматических этих заседаний и сказал, что если журнал будет уделять половину своего внимания рок-музыке, то он берется вместе с товарищами по дискотеке наладить распространение и изготовление журнала, что и было сделано. Так сложился наш забавный коллектив. А я тогда, кроме Макаревича, вообще ничего не знал в советском роке и поинтересовался, что это такое, «советский рок»? Мне сказали, ну, как же, мол, есть, например, такой Гребенщиков. Таким образом, в качестве полпредов к нам попали сначала Гребенщиков и Дюша, которых туда ангажировал Троицкий, который у нас официально значился в бумагах как «ведущий семинара «Искусство и коммунистическое воспитание», которые мы сдавали в партком. Журнал, собственно, и выходил в качестве стенгазеты при этом семинаре. Ну, всем было достаточно понятно, что это такое, и поэтому, когда клуб закрывали, то перед носом у президента трясли последним номером «Зеркала», где были напечатаны стихи Звездочетова: «Приветствую вырождающиеся нации - в них сладостная нега и гниль аристокрации, а так же вершина человеческого общения - половые извращения». Говорили в парткоме: «Что, сука, это и есть твое коммунистическое воспитание?!» Таким образом, мы вышли на Гребенщикова, а Гребенщиков, в свою очередь, очень рекламировал Майка. На памятном своем концерте в НПО «Норпласт» на задворках Москвы он исполнял майковский «Пригородный блюз» и, на мой взгляд, не в обиду Майку, это было лучшее прочтение этой песни. И он всем кричал: «Вы знаете такого человека - Майка?» И человека три с половиной ему ответили: «Да, знаем». На самом деле, тогда круг любителей советского рока был невероятно элитарным - вширь все это пошло только году в 82-м, благодаря магнитофонной индустрии. А тогда на концерты ходило очень немного народу, как правило, одни и те же лица.