Анна резко встала, гордо подняла голову и вышла в коридор, прошла к двери в столовую и замерла, услышав окончание разговора. Инга сестра Беса, убийцы мамы? И Эрика может быть дочерью убитого ею Демона?
…Инга молча сидела на кровати возле спящей дочери, сжав пальцы в кулаки и вспоминая взгляд Никиты, когда она отодвинула от себя бокал с шампанским. Ей на миг показалось, что в его глазах мелькнула обида. Но она не может переступить через свой страх. Никто не знает, что она помнит почти всё. И ненавидит себя и этот так называемый «семейный» праздник.
Семья… Инга смутно помнила светловолосого мужчину, что поднимал её высоко-высоко, чтобы маленькая девочка могла надеть звезду на верхушку ёлки. И мама, красивая, улыбающаяся, хлопающая в ладоши. И в один день всё это закончилось… после того, как папа не вернулся с работы, а мама тихо плакала. Потом они уехали из того маленького городка, долго летели на самолёте, а после этого была комната с узкой кроватью и старым скрипящим шкафом, запах каши и молока. И чужой мужчина, что приходил к маме, целовал её руку и приносил Инге апельсины.
Эрика захныкала во сне, Инга склонилась к дочери и поправила лёгкое одеяло, прикрывая хрупкое плечико. Дочь, единственный родной после мамы и отца человечек, что появился в её жизни.
И одинокие новогодние праздники. И день, когда она потеряла веру в человечность и перестала доверять всем без исключения. Воспоминания о том проклятом праздничном дне вспыхивали в её сознании урывками, кусками, иногда ей казалось, что она помнит всё, но чаще она слышала только громкий смех мужчин и музыку. Она больше никогда не слышала ту песню и боялась услышать, зная, что тогда память вернёт ей всё. Всё, что она пыталась похоронить. А ведь она знала, что Юрий никогда не любил и презирал её, не упускал случая подчеркнуть, что она никто, что её оставили в семье Бестемьяновых из жалости. Но когда Инге исполнилось шестнадцать, в их доме появился странный человек с внешностью доброго дядюшки, что приносил девушке вкусные пирожные, но однажды безразличным голосом заявил «да, красивая сучка выросла, жаль брезгую». После этого заявления Инга уговорила отчима и уехала учиться в другой город, чтобы не видеть похотливых взглядов, не слышать скабрезных шуток, не сжиматься от страха, ожидая мерзкого ощущения чужих рук на своём теле. И она смогла жить и радоваться жизни, пока… Пока не вернулась обратно.
…Они смеялись и кричали «пей до дна, пей до дна», а потом хохотали, глядя на неё, цепляющуюся руками за стол и стены. Она падала, ползла куда-то, чтобы укрыться от этого смеха, от грубых мужских рук, что срывали с неё одежду, держали её, прижав к холодным простыням. И боль. Страшная, разрывающая пополам. И кровь, много крови. Она пыталась кричать, но не могла произнести ни звука, язык не слушался, слёзы текли по щекам. А вокруг смеялись… смеялись… они смеялись над её болью, над её растерзанным телом… смеялись…
…Инга открыла глаза и посмотрела на свои ладошки, на которых отпечатались полулунные следы от ноготков. Четыре года она старалась не думать о случившемся, молча терпела сначала недовольные разговоры, потом удары, помня слова своего врача Надежды Николаевны: «Твоя девочка будет только твоим ребёнком; она маленькая, беззащитная, она ни в чём не виновата; она будет любить тебя, потому что ты её мама». И она поверила в это — Эрика её дочь, только её. Любимая, родная. И Инга была готова на всё, лишь бы с её девочкой ничего не случилось. Хотя Никита, наверное, был прав, когда говорил, что отчим продал её Горелову.
Никита… Единственный, кому она позволила прикоснуться к себе. Единственный, кого она не боялась, потому что поверила. Впервые за четыре года поверила и сдалась. Сама попросила о ласке и нежности, доверила себя. И свою девочку. Даже стала привыкать к тому, что есть мужчина, который поможет, решит все проблемы, спросит её мнение и успокоит. Но всё закончилось с приездом этой Лизы. А она красивая. Талия тонкая, грудь высокая, походка королевы. Когда она вошла в столовую, Инга даже сжалась под её взглядом, будто Лизе известно что-то такое, что может разрушить её жизнь. Поэтому и возвращаться не хочется. Но надо. Надо вернуться и заставить себя сделать хотя бы один глоток вина, чтобы Никита забыл, как она отодвинула от себя бокал с шампанским.
Инга включила «радионяню» и вышла из комнаты, погасила яркий свет в коридоре и направилась в столовую через другую дверь. Она не слышала, что сказала Лиза, но она видела глаза Анны, стоящей напротив, и ужас пополам с ненавистью, что застыл в её взгляде. И Инга поняла, что всё закончилось. Её сказка подошла к концу.
***
Таня замерла и посмотрела на Павла. Они возвращались в столовую, когда услыхали голос Соболевской. Глафира Матвеевна резко остановилась, вцепившись пальцами в Танину руку, и тихо проговорила:
— Вот же дрянь малолетняя! И откуда это всё берётся, где взялась-то на нашу голову?
Лиза же выпрямилась, переводя взгляд с Анны на Ингу, но из-за спины сидящего Земляного не вышла, опасаясь Владимира. Павел же спокойно встал, помогая Татьяне занять место за столом.
— Правы люди, мозг не брови, если нет — не нарисуешь, — тихо пробурчала Таня, разглаживая салфетку на коленях.
— А ты кто такая, чтобы так со мной разговаривать? Насколько я поняла, тебя за этим столом терпят только потому, что тебя Земляной трахает!
Таня фыркнула и медленно повернула голову в сторону Лизы, успокаивающе положив ладонь на пальцы Павла, что коснулся её плеча:
— Должна заметить, что не все мужчины ходят с распахнутой калиткой. Или вы с такими не знакомы? Хотя, конечно, чего тянуть-то кота за причиндалы? Ведь быстрый перепихон не повод для знакомства, не так ли? И да, к вашему сведению, в этом доме я нахожусь как племянница члена совета директоров. Конечно, количество наших акций несравнимо с вашим, но это не значит, что я буду терпеть ваше хамство. Из вас, пардон, такая же аристократка получится, как варенье в знаменитом анекдоте.
— Каком анекдоте? — машинально переспросил Никита, уверенно направляясь к замершей Инге.
— Первый закон химии: если смешать килограмм дерьма и килограмм варенья, то получится два килограмма дерьма. Второй закон химии: если взять килограмм дерьма и сто килограмм варенья, получится сто один килограмм варенья… дерьмового варенья.
Все сидящие за столом заулыбались, Владимир посмотрел на Аню и спросил:
— Что Серёжа?
— Он спит. — Анна обошла стол и молча села рядом с мужем. Она смотрела на скатерть с нарисованными свечами, елочными венками и чашечками кофе и старалась понять, почему вдруг вспыхнувшее неприятное чувство как-то сразу улетучилось, когда она увидела огромные испуганные глаза Инги. И улыбку Никиты, что сейчас обнимал её и что-то шептал на ухо. Инга порывалась уйти, но Прозоров крепко держал её в объятиях, не отпуская.
— И что? Все так и будут изображать всемирную любовь? — Лиза подошла к столу и склонилась к сестре. — А ты будешь и дальше терпеть её присутствие?
— Чьё, Лиза? — Анна подняла глаза и спокойно посмотрела сестре в глаза.