– Нет, ты посмотри, Вадим Антонович, как он нагло себя ведет! – вдруг, совершенно против логики происходящего, вскочила со своего места Людмила. – Если каждый беляк... – она даже задохнулась от праведного пролетарского гнева. – Правильно я говорила – нечего с ним нянькаться. Уже давно бы все как на блюдечке выложил и сам по всем явкам нас провел. Сейчас бы его помощнички и резиденты сидели бы по камерам и кололись только так...
Она даже, как подлинная фурия революции, изобразила намерение схватить меня за грудки своими неслабыми ручками.
Это уже такой наигрыш, что я на секунду растерялся. Но тут же подумал: а вдруг у них подобная истеричная несдержанность в порядке вещей? Нервы у граждан истрепаны годами войн и перманентных революций...
Я нагловато ей усмехнулся и подмигнул, даже сделал руками короткий, почти неуловимый жест, напоминающей ей то, что у нас было, и как бы предлагающий повторить это же в ближайшее время. Вообще-то этот жест из «лексикона» тамильских сепаратистов, с которыми я имел дело во время индо-цейлонской войны, но Людмила поняла его без перевода. Она одновременно и еще больше рассвирепела, и смутилась. Наверное, сочла, что нарушила чем-то свой революционный долг, вложив в исполнение агентурной задачи слишком много эмоций.
– Сядь, Бутусова, и молчи, пока не спросят. А то вообще за дверь выставлю...
В чекистов, значит, решили поиграть ребята, в гэпэушников то есть. Какая она к черту Бутусова, выдвиженка в славные органы из беднейших слоев пролетариата, как старается изобразить? Ее вчерашняя легенда куда ближе к истине, да и то, пожалуй, в смягченном варианте. Не ошибусь, если предположу, что еще до революции, а не только последние три года ей довелось повращаться за границей, и отнюдь не в поисках куска хлеба насущного... Так что игра становиться все интереснее.
– Станислав Викентьевич не ошибся, вы перспективный сотрудник. Польза от вас может быть. У нас, увы, не так много людей, способных мыслить столь четко и здраво. Допустим, я соглашусь на ваши условия. На все, – он голосом подчеркнул последнее слово. – Что реально мы можем получить взамен?
– Вас, значит, Вадим Анатольевич зовут? – уточнил я.
– Лучше попросту товарищ Кириллов...
– И вы хотите меня убедить, что настолько слабо профессионально подготовлены, пытаясь говорить со мной о достаточно деликатных вещах в такой обстановке? – я обвел рукой вокруг. – Может, еще на митинге будем вопросы решать? Так и ответы будут соответственные... – и я наизусть закатил длиннейшую фразу из только что прочитанного Троцкого.
– М-мда, – сказал Вадим Антонович, и после движения его головы комната опустела.
– Я, признаться, не сразу поверил Станиславу Викентьевичу, что нам в руки попал разведчик высокого класса. Я думал – ну, курьер и курьер. Ну может быть образованный и неглупый. Однако... И почему же вы просто курьер?
– Почему и нет? А если как раз на такой случай? Если ситуация настолько серьезна, что кое-кому потребовалось проверить надежность не только канала связи, но и всей московской сети? Что и достигнуто. Были бы ваши люди чуть-чуть грамотнее, уже после нашей с «Бутусовой» встречи в кабаке нужно было всю схему операции менять. А так... – Я снова посмотрел на часы. – У вас остается всего два с половиной часа, чтобы принять принципиальное решение. Или на операции крест, а меня к стенке, или...
– Что должно случиться в полночь? – быстро спросил Вадим.
– Ничего чрезвычайного. Просто выйдет контрольное время, и меня, посылку и всю операцию спишут в расход. Концы в воду, как у вас говорят. И можете ловить конский топот.
Он задумался, а я снова закурил, чувствуя, неприятное жжение на языке. Неужели было время, когда я выкуривал одну-две хорошие сигары в неделю, под настроение?
Но у этого не совсем понятного человека папиросы были высококачественные, турецкие, марки «Кара Дениз».
– А если, значит, успеть до двенадцати? У вас есть чем замотивировать столь долгую задержку?
– Раз плюнуть. Первая половина – в соответствии с фактами. А дальше... – я сделал вид, что импровизирую на ходу. – Кафе открылось не в девять, а почти в полдень. Меня это насторожило, я долго проверялся, заметил слежку. Водил преследователей по всей Москве до темноты, потом оторвался. Укрылся вместе с Людмилой на тайной, лично моей квартире, немножко ее подопрашивал, на предмет выяснения, не работает ли она на противника, потом со всеми предосторожностями явился на место в последний момент. Специально последний...
– Не слишком ли примитивно? Вам поверят? – спросил Кириллов, обмозговав мой план.
– Должны. Именно потому, что будь я «двойником», обставил все без задоринки. Пошел, встретил, вернулся, и ноль сомнений.
– Возможно, возможно. А для чего вам Людмила? Ее-то на какой хрен с собой тащить?
– Для достоверности и безопасности.
– Чьей? – быстро спросил Кириллов.
– По легенде – ее и всего дела. Раз была слежка, то вели безусловно Людмилу. От самого Лондона, возможно. Или от Риги. Оставить ее нельзя. Попади она в лапы ГПУ – что тогда? Но и свою безопасность я из внимания не упускаю. Она же у вас тоже не так просто, не девочка на побегушках. Кое-что знает, в заложницы сгодиться... Или, если все гладко пойдет, будет моей связницей и еще одним вашим человеком в недрах интересующей вас организации...
– Логично, – протянул он. – Уж до чего логично, что я даже не знаю... Ведь что получается – мы отпускаем вас, возвращаем посылку (подменить ее или хотя бы исказить часть заложенной там информации технически невозможно), отдаем в заложники своего человека плюс расшифрована очень для нас важная явка – и что?
Его лицо выразило настолько естественное недоумение и обиду, что я рассмеялся. А ведь в самом деле... Или прав Шульгин, и люди этого времени и этого мира настолько примитивнее нас в интеллектуальной (пусть даже очень специфической) сфере, что обманывать их даже несколько стыдно. Как у малыша-первоклассника конфетку выманить...
А почему бы и нет в конце концов? Пусть устройство мозгов и качество интеллекта за тысячу лет и не изменилось, а вот жизненный и профессиональный опыт, реальная практика политической интриги, сам способ подхода к решению определенных задач изменились очень и очень...