– Это предполагает серьезные ограничения мое свободы, обряды посвящения, «омерту», суровую расплату за предательство и тому подобное? – поинтересовался я, имея представление о порядках в тайных обществах, от, сицилийской мафии до «белых призраков Ньянмы», японских «якудза» и китайских триад.
Новиков засмеялся, а господин Кирсанов впервые посмотрел на меня с профессиональным интересом. Возможно, он как раз и является кем-то вроде «хранителя обряда», или проще – начальника службы внутренней безопасности.
– Естественно, кое-какие правила у нас есть. Но они не более суровы, чем обычаи офицерской кают-компании или устав респектабельного «Хантер-клуба». Пытки раскаленным железом, закапывание в землю живьем, отрубание конечностей в программу не входит.
– Что касается предательства, – добавил ровным, хорошо поставленным (наверное, и поет недурно) голосом Павел Кирсанов, – его опасность сведена к минимуму. Вы никого там, где придется работать, не знаете, вас никто не знает, и предложить достойную цену мало кто сможет, поскольку у вас и так будет все... Разве что вопрос о жизни и смерти встанет, да и то мы вас из большинства мыслимых ситуаций почти наверняка вытащим... – тут я ему поверил. Новиков в одиночку сумел меня спасти от совершенно неминуемой смерти, а тут их вон сколько, не считая известного количества «братьев» низших ступеней посвящения. Которые, разумеется, в такой организации быть должны.
– Вот разве, осмотревшись, вы вдруг собственную игру затеять решите, – продолжил своим ровным голосом Кирсанов, – так и тогда речь будет идти не о репрессиях, как форме мести, а просто вы автоматически перейдете на другую сторону, с которой поступать должно сообразно обстановке...
– Как видишь, Игорь, даже Павел Васильевич ничем особенно страшным не угрожает. А он человек суровый, мы все его в той или иной мере остерегаемся... – Если это была шутка, то никто на нее соответствующим образом не отреагировал. А Новиков продолжил после короткой паузы:
– Так что решение можешь принимать в здравом уме и безмятежном состоянии духа...
Мне показалось, что он этими словами на что-то мне намекает.
Наша беседа, весьма для меня интересная, начала несколько затягиваться, хотя и была очень познавательна. Но я понимал, что за два три или три часа все равно узнать достаточно и о новом, загадочном пока для меня мире, и о подлинных целях «Андреевского Братства» нереально. Я не хотел связывать себя какими бы то ни было обязательствами, а то же время полностью отстраниться от происходящего и пассивно ждать, как сложиться наша с Аллой судьба, не считал для себя возможным. Я же репортер в конце концов, а сейчас в руки идет совершенно невероятный материал. И неважно, удастся ли когда-нибудь опубликовать его в моем журнале или продать информационным агентствам. Это вопрос второй.
Поэтому я ответил осторожно и обтекаемо, мол, в принципе я, конечно готов, тем более, что чувствую себя Андрею обязанным, и все, что от меня зависит, сделаю для блага и пользы моих вновь обретенных друзей. И в то же время хотелось бы поглубже вникнуть в...
– Ради Бога, – немедленно согласился Шульгин. – Неделю, две – сколько угодно можешь размышлять, прессу заодно почитаешь, учебник истории для десятого класса, еще что-нибудь. Мы не торопим. Заодно советую принять к сведению – если пока не дошло, – мы не альтруисты профессиональные, не организация типа «Конец вечности», где серьезные дяди с насупленными бровями, надуваясь от собственной важности, делают жутко ответственные дела, не «Союз пяти» или там «девяти», не брежневское Политбюро даже, а просто компания сравнительно добродушных циников. Гарун-аль-Рашиды и графья Монте-Кристо после завершения обязательной программы. Мы не переделываем мир в духе утопистов-коммунистов, а просто живем в предложенных обстоятельствах, стараясь, чтобы жизнь соответствовала нашим романтическим идеалам. Мы из последних «шестидесятников», это тебе тоже сразу не понять, но позже узнаешь и это, но те, кого так называли, отличались своеобразным взглядом на проблемы морали и истории. Мы считали, что коммунисты не должны были победить в нашей стране – и мы исправили ошибку истории. Власть же как таковая нам не нужна вообще...
– Не совсем так, – вставил Берестин. – Вернее, не нужна как самоцель или даже как род занятий... Но в случае необходимости... Если угодно, задача, которую мы сейчас решаем, – это спасение нынешней, едва возникшей цивилизации. Для собственного удовольствия. Раньше мы были наивнее и считали, что каждый человек что-то кому-то должен. Вот Андрей, – Александр Иванович изобразил уважительный полупоклон в сторону Новикова, – совсем недавно считал, что уничтожить пришельцев-аггров – наш священный долг перед человечеством. Теперь он слегка изменил точку зрения. Мы все наконец просто поняли, что нам – здесь присутствующим и кое-кому еще – надо иметь место, в котором возможно жить в соответствии с некими принципами.
Ну вот на этой конкретной Земле. Эрго – мы защищаем собственную среду обитания от всех, кто может ей навредить. Совпадает это с интересами какой-то части человечества – слава Богу. Нет – на нет и суда нет...
– Есть особое совещание, – без улыбки добавил Новиков. И снова я не понял, очевидно, содержащегося в этой фразе не слишком веселого юмора. Это начинало утомлять. Язык у нас вроде бы один и тот же, и люди мы близкие по возрасту и образованию, а вот общаемся как иностранцы. В лучшем случае. Разрыв в сто тридцать лет, причем прожитых на разных исторических линиях. Боюсь, мне придется здесь труднее, чем я себе вообразил. Однако – посмотрим... За мной тоже кое-какой жизненный опыт и больше века научного и культурного прогресса человечества.
Глава 7
... Время в последние дни ощутимо изменило свой темп. Нет, я сейчас не о времени как о составляющей так называемого пространственно-временного континуума, я об обыкновенном, обыденном времени, ход которого обозначают обыкновенные часы, хотя бы такие, как те, что висят на стене у нас в гостиной и каждые полчаса издают мелодичный многотональный звон. Столько стремительных, подчас смертельно опасных событий было спрессовано в этом времени совсем недавно, они наслаивались и опережали друг друга постоянно, не давая «остановиться, оглянуться», даже осознать как следует происходящее. И вдруг... Все сразу замедлилось, почти замерло вокруг. Длинными-длинными стали часы и даже минуты, солнце будто ползло теперь по небу с вдвое большей скоростью, события как бы вообще перестали происходить, разговоры, и те из коротких, энергичных, чрезвычайно насыщенных информацией стали никаким...