— И какие еще чудесные сюрпризы нас там ждут? — поинтересовался Сай.
— Да вроде бы ничего такого… — Верен покосился на енота.
Помнит он, что кто-то должен позвать Хранителя через Священный Огонь? И раз их здесь трое, но ни он, Верен, ни Полина, сделать этого не могут, то… Наверняка помнит. Вон как тревожно косит глазом.
Они одновременно подошли к ломаной арке входа. По сути никакой арки и не было, все здесь представало грубым и диким в своей первозданности. Если это святилище действительно строили норенги, то в то время их подход к строительству был совершенно иным — они просто немного подправили обрамление природного места силы, постаравшись оставить его в наиболее естественном виде, и в этом тоже было что-то правильное, как и в выверенной гармонии других святилищ.
Внутри паломников ждал постепенно расширяющийся природный грот с грубыми неровными стенами и сводом, уходящим в недоступную взгляду высь. Грот заливал призрачный голубоватый свет, исходивший от спиральных колоний светящихся лишайников, облюбовавших эти стены и изрисовавших их причудливыми символами вечности, словно нарочно созданными для подобного места.
— Горные миражи… — прошептала фея на ухо Полине. — Эти растения родственны пепельникам, но не растут в подземельях. Чаще всего встречаются в горах, в местах, богатых природной силой. Говорят, если долго смотреть на них, можно заглянуть в иные миры… Или отделиться от тела и уйти за грань.
— Или сойти с ума, — вставил Верен. — Шаманки уходят в горы во время посвящения, в места, где растут миражи. Остальным же лучше рядом с ними не задерживаться.
Полина моргнула и потрясла головой. Закручивающееся кольцами, овалами и спиралями сияние действительно словно затягивало в себя, приковывая взгляд и затуманивая сознание.
Через несколько десятков метров начиналась самая широкая часть грота, освещенная, помимо голубого свечения миражей, еще и дневным светом, проливавшимся вниз через пролом в своде. Похоже, что пролом этот тоже "входил в план, он не казался случайным, ведь именно здесь располагалось главное место святилища, и лившийся сверху свет выделял его, высвечивал, создавая совершенно особую игру голубоватого сияния и солнечных лучей, падающих вниз и разбавляющих холодную голубизну живой и теплой золотистостью.
У дальней стены высилось традиционное для лоанирских святилищ изваяние. Снова Лоана и Лориш, вернее, на этот раз — Лориш и Лоана. Эти статуи казались несколько более грубыми, их не раскрашивали, не пытались приукрасить, но от этого их воздействие на паломников не уменьшалось, скорее напротив — усиливалось.
Изваяния из светло-серого камня были созданы гением. Наклоном головы, мягким изгибом шеи, очертаниями рук, каждой линией своей они передавали внутреннюю суть, передавали глубину чувств, запечатленное в камне мгновение подлинной жизни.
Лориш был изображен одновременно задумчивым и исполненным нежности. На его раскрытой ладони лежала морская раковина, из которой время от времени стекала по капле темная жидкость, заполняя небольшой бассейн у его ног. На другой руке он держал Лоану, представшую здесь маленькой девочкой в бережных объятиях старшего брата.
Лоана улыбалась и была мало похожа на ту строгую богиню с возвышенным выражением лица, которая была изображена в ее святилище, в Светании. Здесь это был ребенок, доверчиво склонивший голову на плечо брату. На ее ладони трепетала светящаяся радужная бабочка. Лоана рассматривала ее с тем восхищенным и непосредственным детским интересом, что хорошо знаком родителям маленьких детей, радостно открывающих для себя мир.
Бабочка под ее взглядом становилась больше и вдруг… — вспорхнула, медленно опустившись на темную гладь бассейна. Там она сложила и снова раскрыла крылышки, а потом медленно превратилась в цветок, напоминающий лотос, мерцающий, молочно-белый, прекрасный и недоступный, словно хранящий невыразимую и хрупкую тайну.
На матово, даже бархатисто темной поверхности бассейна покачивалось немало подобных цветов, одни были больше, другие меньше. Некоторые почти совсем угасали, растворяясь в густой смоляной глади, другие были полураскрыты, третьи — в самом расцвете. А на ладони Лоаны возникло мерцание размером с семечко — начался новый цикл.
— Неужели это… — прошептала фея.
— Да, — кивнул Верен. — Легендарные сокровища, не созданные никем из смертных. Никто не знает, откуда они в нашем мире. На ладони Лоаны — Семя Жизни. А у Лориша — Раковина Вечности. Из нее по капле вытекает то, что когда-то назвали Первоосновой. Это воплощенное Небытие. Немыслимая в мире смертных субстанция. Содержимого этого бассейна достаточно, чтобы… растворить в Небытии весь наш мир. А может, и не только его. Но пока соблюдается равновесие — все в порядке. Эти цветы-бабочки — это жизнь. Каждый цветок — целый мир. Ну, вернее, это их отражение в нашем мире или что-то в этом роде. Точно не знает никто. И эти цветы испаряют содержимое бассейна. Сколько капель падает вниз, столько же и испаряется.