- Меня возьмите, - взмолился Лёша. - Возьмите, не пожалеете. Я не подведу.
Рыков кивнул.
- Пусть парень едет. У нас теперь каждый человек на вес золота. Да и Воронина этого я не особо знаю. Смурной он какой-то.
Лёша восторженно посмотрел на Генку. Андреев покачал головой и крикнул:
- Глашка! А ну, подь сюды!
Девка, которая всё это время сидела в коридоре, влетела в кабинет, держа в руке недоеденное яблоко.
- Вот возьми, - Андреев бросил на стол связку ключей. - Запрёшь здесь всё. И смотри, чтобы никто не забрался. Бумаги тут в сейфе. Секретные. А мы, значитца, вчетвером на перехват поедем.
Глашка сунула огрызок в карман сарафана, осторожно взяла в руки связку и с тревогой в голосе спросила:
- Может напрасно вы, Никита Лукич? С вашими-то болячками? До Гнилиц-то вон сколько скакать. Вы на коня-то взобраться сумеете? Может бог с ним, с этим обозом? Не эти первые, не эти последние. Вон их сколько, через границу шастает. Поберегли бы себя.
Андреев погрозил девке пальцем.
- Ты мне воду здесь не мути, Глафира. Не дело это - знать, что контрабанда идёт, и не сделать ничего, чтобы её остановить. А что же до болячек моих... Эх, где наша не пропадала. Ничего со мной не станется. Я же армейский офицер. Пусть и отставной. Старый конь борозды не портит.
- Так он и не пашет глубоко, - не унималась девка.
- Ступай, ступай, Глафира. И не отговаривай, - Андреев повернулся к Манчину с Рыковым. - Ну что, братцы. Как же я строй покину, в такую-то минуту? Ступайте, седлайте коней.
Глава третья, в которой Лёша Манчин убеждается в том, что чрезмерное рвение иногда может сослужить недобрую службу
Глава третья,
в которой Лёша Манчин убеждается в том, что чрезмерное рвение иногда может сослужить недобрую службу
Дождь прекратился, но за время пути полы шинели промокли и камнем тянули к земле. Прилипшая к сапогам грязь сделала их похожими на кандальные колодки. Лёша сжимал одеревеневшими пальцами цевьё старенькой трёхлинейки, из которой за всё время службы на посту ему ещё ни разу не довелось пострелять. Дорога на Гнилицы петляла изгибами, местами равнину кутал густой непроглядный туман. Из-за тумана не было видно того, что творилось в низинах, но с холма, на котором Рыков предложил выставить засаду, большая часть Гнилицинского тракта просматривалась хорошо. Поэтому, когда вереница повозок выплыла из тумана, Лёша, которому Рыков велел наблюдать за дорогой, сразу увидел её.
- Вон они, Никита Лукич. Еле-еле тащатся.
Из овражка, где таможенники оставили лошадей, вынырнул Рыков и, пригибаясь к земле, подкрался к кустам, в которых прятался Лёша.
- У-у-у, зараза. Ошибся Фролка: не семь конных - девять.
- Оно и не мудрено перепутать, когда в тебя из ружей палят, - тяжело дыша, проговорил подошедший вслед за Рыковым Андреев.
- Ну, что Лёшка, давно ты мечтал с контрабандистами встретиться, - продолжал Рыков. - Вот дождался, любуйся на них, на супостатов. Страшно, небось? Жалеешь теперь, что с нами увязался?
- Ещё чего? - задиристо фыркнул Лёша. - Чего мне их страшиться? Хотя публика интересная: вон те двое, что с усами, - на татар похожи; чернявый, что впереди, - не иначе цыган; а остальные - мужики как мужики.
- Наши мужики в лаптях ходят, а эти, глянь, кто в яловых сапожках, кто в башмаках немецких.
- Подумаешь, в башмаках. Всего-то разницы. Всё равно ничего такого в этих мужиках нет, в смысле ничего страшного.
- Что в них страшного - это тебе Шубин скажет, - покачал головой Андреев. - Ружья то у них не игрушечные, да почитай у каждого топор иль ножик.
- Ружья только у пятерых. Если подпустить поближе да дать залп... Спорим, что не меньше двоих уложу, прежде чем они спохватятся, - с задором проговорил Рыков. - Эй, Ворона, а ты ведь тоже хвастал, что с трёх сотен шагов на войне башибузуку[1] голову продырявил.
Степан Воронин, который остался стоять в овраге, где паслись лошади, крикнул прямо оттуда:
- Не хвастался я, а так - сгоряча ляпнул. Да и не башибузук это был, а офицер турецкий. На войне дело было; скорее всего случайно получилось, а сейчас буду стрелять - попаду ли? Вон руки как трясутся от холода.
Степан Иванович Воронин был переведён на пост одновременно с приходом Манчина и был назначен на должность младшего надзирателя. В Таможенной Страже он служил уже давно, до этого был солдатом - вот и всё, что Лёша знал об этом хмуром сухопаром мужчине, который стоял сейчас в овраге, опёршись на винтовку, и хмуро озирался по сторонам. Несмотря на то, что Воронин, по словам Рыкова, прошёл всю Крымскую[2], сегодня особой воинственности он не проявлял.