- Сами понимаете: в Крымскую это было. Я тогда в Егерском полку служил. Не простом полку - в особом.
- Это там тебя научили так честных людей душить? - усмехнулся Генка, потирая подбородок.
Воронин улыбнулся.
- Там, а где же ещё?
- Мы тогда крепость турецкую в осаду взяли. Ну, крепость - не крепость, одним словом небольшой форт. Укрепление значит такое: из камня да с башнями. Полгода осаду держали, не было у нас сил, чтобы штурмом форт тот взять, а у турок припаса не было. Стали они голодать. Пожрали всё, говорят даже крыс и голубей поели, но крепость не сдают. Перебежчики из крепости донесли, что осаждённые измучены. Готовы бы сдаться, да не могут. Потому как комендант той крепости - Омер-Бей[1] его звали - упёрся и ни в какую. Женщины и дети к его дому пришли, говорят: попроси русских хотя бы нас из крепости выпустить, передохнем ведь как мухи. Так он тех женщин велел штыками со двора гнать. Говорил: «Не бывать этому! Сам не стану и вам не позволю перед неверными пресмыкаться!» Злобный турок был, неуступчивый.
Замаялись мы тогда сильно, полгода в палатках, на жаре. Да ещё эти нехристи усатые, в фесках[2] своих, то и дело со стен палят. Голову не поднять. У меня как раз, накануне, приятеля убили. Сильно мы осерчали, каждый готов был этого Омар-Бея...
И тут вызывает меня мой командир и говорит: «Перебежчика очередного поймали, так он и рассказал, что Омер-Бей этот лично стал по утрам посты на стенах проверять. Утратил, значит, доверие к приближённым своим. Потому как они все уже от него устали, а ослушаться боятся. Ты, Степан, у нас лучший стрелок. Есть одно место на холме, откуда стены, что снарядами нашими разворотило, частично просматриваются. Попытай счастья, может, сумеешь ирода этого извести».
Три дня я на том холме провёл и не зря. Смотрю, идёт. Я его по золотым погонам, да по папахе узнал. В папахах у них тогда только старшие офицеры ходили. Встал он у бойницы, а я прицелился да стрельнул. В тот же день сдался форт. Командир наш меня к кресту представил, да только не ношу я того креста.
- А чего ж так? - возмутился Лёша. - Вы же врага убили, столько жизней спасли.
- Да уж, спас. Женщины и дети, что из крепости вышли, руки нам потом целовали, когда мы их кашей кормили. В ногах у нас ползали, добавки просили. А некоторые мужчины даже от сала не отказались, хоть и мусульмане.
Воронин отбросил картофелину, даже не попробовав. Лёша возмутился:
- Ну и... Не возьму в толк, почему ж вы крест-то носить не хотите?
- В гареме у Омар-Бея было три жены. От тех жён - семеро детишек. Не пожелали они кашу нашу есть. Перед тем, как крепость сдалась, вышли на стену толпой, на то место где я ирода этого подстрелил... Жены Бея того сначала детей столкнули, потом сами... Не захотели, значит, волю господина своего нарушить. Теперича даже тяжко вспоминать, как падали они. Малые детки - с криками, те, что постарше и женщины, в основном, - молча. Подошёл я туда, смотрю: тельца раскуроченные, кровь вокруг... Лежат все десять, некоторые ещё стонали... Ой, не могу, - Степан сдержал спазм, расстегнул мундир, достал нательный крестик, поцеловал. - Прости, Господи. Помню потом, как тела их закапывали. С тех пор как на кого прицел наведу, мне эти крохотные тельца мерещатся. Даже в лошадей вот палить не решаюсь.
Степан стыдливо опустил голову, достал из-за пазухи курительную трубку и сунул её в рот. Однако набивать в трубку табак и прикуривать Воронин почему-то не стал. Он несколько минут жадно посасывал мундштук, о чём-то думал, потом, будто очнулся.
- Турецкая, - гордо сказал Воронин, показывая трубку, - со стальным набалдашником. Ручная работа. Память о павшем приятеле. Всегда её с собой таскаю.
Рыков покачал головой, прямо рукой вынул из костра небольшую картофелину, разломил, и принялся выскребать из-под чёрной кожуры зеленовато-жёлтую мякоть.
- Что ж ты её просто так мусолишь? Хочешь, могу табачком поделиться? - Генка сунул руку в дорожную сумку.
- Без надобности мне табачок. Курить-то я давно бросил, а вот мундштук в зубах подержать люблю... Привычка осталась.
Генка хмыкнул.
- Так значит, ты теперь и порося забить неспособен? Даже курёнка?
Воронин выдавил грустную улыбку.
- Семья у меня, её кормить надобно, поэтому курёнка с поросёнком - могу. А вот стрелять... Ну вот, хоть режьте меня, не могу я стрелять не по тварям божьим.
Теперь Лёша спросил:
- А Никита Лукич ту историю слыхал, про гарем?
- Он тогда у нас снабженцем был. Он же тогда и приказал тогда турецких женщин и детей кашей кормит. Сначала их, потом и солдат. Он же потом меня и порекомендовал в Таможенную Стражу.