Разбудил его густой аромат только что смолотых кофейных зёрен, запах сырников.
Лёшка не успел раскрыть глаза, даже не захотел этого делать, потому, что уловил свежее дыхание жены, тепло её влажных губ и нежное, но безмерно приятное прикосновение.
– Извини, любимый, – ласково прошептала Карина, – сама не понимаю, что на меня нашло. Мне самой отчего-то не хочется идти именно на эти переговоры. Но придётся. Шеф сказал, Если упущу этого жирного клиента – не видать мне выгодных заказов как собственных ушей.
Лёшка не дослушал, чего там говорил какой-то шеф. Он рывком подмял жену под себя, задрал нереально эротичную ночнушку и…
Её не остывшее окончательно со сна ароматное, духовитое, не испорченное ещё шампунем и мылом тело, такое сдобное, такое родное, до боли знакомое каждой волосинкой и родинкой, любезно ответило взаимностью.
Супруги сплелись в извивающийся клубок как роящиеся пчёлы, оба сладкие и лакомые, как первый, долгожданный после зимы майский мёд.
Разбухшая мякоть раскрытых сот хлюпала и булькала, дрожащие от напряжения тела изгибались, корчились, сотрясались от восхитительных непристойно-бесстыдных судорог.
Карина трепетала в Лёшкиных руках, закричала, когда наполнилась до краёв медовым соком его благодарности.
Рой распался. Супруги отвалились друг от друга, остывая от страсти.
– Сырники, кофе, переговоры, шеф… о, божечки, ты опять всё испортил Лёша!
Лёшка недоумевал.
Запыхавшаяся, раздражённая Карина металась по квартире, чего-то роняла, швыряла, яростно хлопала дверцами и ящиками шкафов.
Кое-как удалось договориться с женой, чтобы позвонила сразу после переговоров. Лёша обещал заехать за ней, чтобы вместе отправиться на дачу.
Эту поездку они намечали довольно давно. Был повод: три года со дня помолвки.
По этому случаю сосед, Пётр Вениаминович, должен был заготовить баранину, его жена Дарья Константиновна, обещала нарвать охапки ярких цветов, собрать по такому случаю овощи и ягоды. Вино было куплено заранее.
Неизвестно, о чём думала Карина. Лёшка предвкушал удивительный по эмоциональному напряжению романтический праздник, плавно перетекающий в нескончаемую ночь самой страстной, на которую они способны, любви.
Следующий день тоже обещал список приятных сюрпризов, отредактированных до мелочей.
Любимая попыталась успокоиться, выполнила несколько расслабляющих асанов по системе йогов, пару стимулирующих, отвлекающих психику от негативных эмоций дыхательных упражнений.
Всё это она делала перед зеркалом в соблазнительном, ничего не скрывающем, предельно эротичном нижнем белье, в возбуждающих воображение и похоть каких-то немыслимых чулках, с тщательно уложенной уже причёской, в законченном макияже.
Лёха поплыл, едва сдерживаясь, чтобы не нарваться на неприятности повторно. Всё-таки Каринка прелесть.
Потом она набросила полупрозрачное, волнующе-воздушное платьице беби долл салатного оттенка, сквозь которое были видны ажурные трусики и бюстгальтер, соблазнительные, похожие на развратные подвязки, резинки чулок.
Лёхе померещилось, что этот наряд не скрывает, а открывает буквально всё, включая возбуждённые соски, даже лобок.
Эта открытость, если не сказать больше – демонстрация, слегка смутила, но Кариночка в любом виде хороша.
Супруга придирчиво исследовала собственное отражение. Судя по выражению лица, она была почти довольна.
Покрутившись, жена снова засуетилась, принялась махать руками, как это делают женщины, пытаясь быстрее высушить лак на ногтях, закусывала губы, нервно дула на непослушные локоны.
– Вот так всегда, – с досадой в голосе заключила она, – сначала кладём асфальт, потом проводим коммуникации.
– Не понял…
– Ещё бы. Не с твоими мозгами, милый, осмыслить то, чего я натворила. Я, между прочим, даже не ужинала, а сейчас завтракать пора. Красивые женщины тоже иногда хотят кушать. Помоги снять платье.
– Да не лезь грязными руками, вымой сначала! Быстрее, я опаздываю.
– Не рви так! Пуговки сзади. Осторожнее, так, так, так… что же ты такой неуклюжий. Дай бутерброд, в руку дай! Аккуратнее. Постели шёлковое покрывало. Ничего не умеешь. Вот так. Ну, слава богу, справился.
– Кофе налей, открой сгущёнку. В розетку, в розетку положи, добавь малинового варенья, размешай. Вечно учить тебя приходится. Два, мне ровно два сырника. Стул убери, стоя есть буду. М-м-м! Вкуснотища-то!
И, о, ужас, жирная липкая капля сгущёнки с вареньем срывается с кусочка сырника, падает на правый, да, точно, на правый чулок, прямо на резинку в виде подвязки.
Из глаз Карины брызнули слёзы. Она тут же принялась дуть в попытке их высушить, вращая руками как лопастями вентилятора.