Всадник тоже был совсем близко, он прикрывал лицо рукой от хлёстких веток, стал осаживать коня. Лёжа на спине, Клавдия увидела, как слуга вытащил два пистолета. Первый выстрел ударил в голову его хозяина, раскидав киноварь брызг по папоротникам, и тот соскользнул из седла на землю. Второй убил заходящегося в злобном рыке пса.
Клавдия вновь закричала от страха. Ей казалось, стреляют прямо в неё. Собачья терпкая вонь смешалась с кислой пороховой.
Вокруг стало очень тихо, когда грохот залпов растаял среди дубов и осин, а эхо сбежало далеко в чащу.
— Да отпусти ты его, — сказал слуга, спрыгнув с лошади. — Всё, сдох.
Клавдия отбросила от себя обмякшую собаку. Две других потеряли интерес к погоне, подбежали к телу хозяина и принялись с недоумением его обнюхивать.
Господин Лейт был мертвее мёртвого. Парень небрежно перевернул его пинком сапога. Отверстие в затылке вдовца под волосами было почти незаметным, а лицо буквально взорвалось в месте выхода пули.
— Как же я тебя ненавидел, Горди, — покачал головой молодой человек, — какой же ты ублюдок и свинья был, иначе и не скажешь.
Прощаясь с господином, он метко плюнул на труп сквозь щербинку в передних зубах.
Клавдия поднялась на дрожащие ноги.
— Думаешь, ты первая? Этот ненормальный давно промышляет таким. Правда, краль вроде тебя он ещё не привозил. Наконец-то я смог его отправить в пекло!
— Ты меня спас! — потрясённо проговорила Клавдия.
— Выходит, что так. Благодари народный бунт, — слуга поправил шляпу, ткнув снизу в поля дулом пистолета. — Скоро каждый холоп возьмётся за нож. Я ещё зачем-то медлил, повод искал. Ну вот он, повод, — парень подошёл так близко, что смущённая графиня чуть отшатнулась. — Тебя, кстати, могут тоже порешить, если будешь мозолить глаза. Предупреждаю, потому что люди все равны и ты меня не била плетью каждое воскресенье без вины. Я бы тебе дал чего съестного, но выскочил ведь с одной верёвкой да пистолетами. Даже сухаря не завалялось, вот же холера, — он похлопал себя по карманам.
— Довольно того, что я осталась жива.
— Обратно тебе нельзя. Особняк передадут нашим верховодам, а тебе лучше не попадаться им на глаза.
— Мне нужно в город, там мой дом. И родители, возможно, уже вернулись.
— Единственный способ для тебя пролезть в город — через чумной карантин. Мой дядька там работает в лекарне. Так и быть, скажи, что Ганс передаёт ему горячий привет, тогда он тебе поможет. Наверно. Но стража не пустит, нужно найти пролом в стене. Помнишь, где старый сад с руинами башни?
— Примерно.
— Тогда не заблудишься. Дыра в стене там совсем рядом.
Слуга уехал, оставив графиню одну.
До вечера оставалась всего пара часов. Темнеть стало рано, Клавдия старалась идти быстро, чтобы ночь не застала её на дороге в полях.
Как же всё резко изменилось… Ещё пару дней назад она играла с мамой в мяч в их уютном саду, и хоть тревога тогда уже просочилась за стены их дома, такого поворота никто не ждал.
Старый сад был огромен и блуждать по нему пришлось долго. Приземистые выродившиеся яблони сбросили плоды и те почерневшими комками скопились вокруг деревьев. Они то и дело подворачивались под ноги Клавдии, глухо хрустели и испускали пьяный гнилостный запах. Её шёлковые чулки по щиколотку пропитались соком. Не выдержав отвращения, она сняла их и оставила на земле. Из зарослей показался бок древней разбитой башни, где обнажилась винтовая лестница, и графиня поняла, что на верном пути. Одряхлевшая защитница теперь была укрытием для бродячих кошек, одна из которых спала на ступеньках. Чёрное пятно кострища указывало на то, что и люди там бывали. Те люди, кому совсем некуда идти.
Вскоре обвалившаяся стена указала путь в город. Камни резали стопы, делая каждый шаг мучительным, но мостовая с гладкими холмиками булыжников обещала облегчение и была совсем близко.
Квартал хранил пугающее молчание. Дома сгрудились, словно мёрзнущие бродяги, внешние лестницы многих чернели разлагающимся деревом, шершавые стены забыли, когда в последний раз их мазали глиной. Тут и там сушилась ветхая одежда, а вместо фонарей в проулках тлели костры, распространяя удушливый дым.
Долго искать лекарню не пришлось, мостовая тянулась к ней и, отделив от прочих построек, разбивалась лучами улиц, ведущих вглубь квартала. Дом был старательно выбелен и выделялся среди прочих целой крышей и подводами, брошенными прямо у входа.