— Ну, ловите, — сказал Эрудит. Смотал удочку, отдал Генке своего единственного гибрида и ушел.
х х х
Накануне свадьбы Нины и Женьки Лопачука весь хутор только о них и судачил. Обсуждая предстоящее событие, женщины высказывали самые различные предположения по поводу такого поворота, строили догадки, пытаясь понять, почему после стольких лет дружбы с Эрудитом Нина неожиданно решила выскочить за Женьку. Для подозрения ее в конфузных делах никаких фактов не выявлялось, и каждая судила о ней в меру своей испорченности. Одни с неописуемым восторгом наперебой расхваливали Женьку, говорили, что ей просто посчастливилось отхватить такого парня; другие, в том числе обе Женькины родные тетки, хаяли его, нашептывали, что он ей не пара. Нине пришлось столкнуться с такими несуразными выдумками, что она почти не удивилась, узнав о том, что выходит за Женьку по расчету, так как его направляют на работу за границу, то ли в Америку, то ли в Европу. Она все только отшучивалась, никому ничего не объясняя. Потом ей надоела такая озабоченность любопытных казачек, стала стараться реже попадаться людям на глаза.
И этим вечером Нина сидела с Женькой подальше от чужих глаз, на бревне за его двором. Разговор между ними не клеился. Она находилась в глубоком унынии, одолеваемая самым мучительным для молодой девушки страданием из-за отвергнутой любви. Воспоминание о разлуке с Эрудитом лежало камнем у нее на сердце. С юных лет она была влюблена в Эрудита. Да что там влюблена, была без ума от него, и когда он, зная о подлинно страстных чувствах девушки, отмахнулся от нее, она никак не могла смириться с мрачной истиной, с каждым днем все больше цепенела от холода одиночества, а горькая обида разрывала ее душу на части. Нину не покидало ощущение, что напрасно решила выйти замуж за Женьку. За несколько встреч она нисколько не привыкла к нему, к его постоянному присутствию. Ей представлялось, что пройдет еще пять, десять лет, она и тогда не сможет привыкнуть к нелюбимому мужу.
Задумавшись, незаметно для себя Нина тяжело вздохнула и совсем загрустила. Женька попробовал развеселить ее анекдотами о Вовочке, но тщетно, Нина лишь для приличия улыбнулась; ее задумчивый взгляд устремился куда-то далеко-далеко. А Женька в это время не сводил своих глаз с нее.
— Почему ты такая невеселая? — прикоснувшись к ее голым коленям, — спросил он.
Нина нервно отдернула его руку, придумала какую-то отговорку. Женька выслушал, продолжая смотреть на ее грустное лицо. Она казалась ему такой прекрасной. Странное, смешанное чувство, непонятно — горести или счастья, шевельнулось в его сердце. Схожее чувство, вспомнил он, возникло в нем и тогда, когда она неожиданно позвала его гулять с собой.
«Как бы не поссориться перед самой свадьбой, — смутно пронеслось у него в голове, — ведь больше никогда я не встречу такую чудесную девушку!» Ему не хотелось верить, что он не нравится ей, это было бы уж слишком. Просто между ними пока лежит отчуждение, которое нужно перешагнуть. Ему показалось, что случай для совершения этого геройского действия настал именно сейчас, и он вдруг обнял Нину, страстно сжал в своих объятиях и не давал ей освободиться, как она ни старалась.
— Женька, — без намека на притворство возмутилась девушка, — отпусти меня!
Он еще сильнее прижал ее к себе и осмелился припасть губами к ее губам. Внезапно Нину охватила ярость.
— Ты что, спятил? — гневно вскричала она. — Чего ты меня тискаешь, я тебе что, плюшевый медвежонок какой-нибудь?
Женька отпустил ее. Нина немного отшатнулась, вытерла ладонью губы.
— Извини, — примирительно произнес он. — Не обижайся.
— Мне на тебя нельзя обижаться. Но я не думала, если честно, что ты такой наглый, — как бы сама себе сказала Нина, подняв голову и напряженно вглядываясь в темное небо.
Она посмотрела на лесополосу, в которой много лет тому назад ее, с растрепанными волосами, всю перепачканную в тютине, впервые поцеловал Эрудит, снова тяжело вздохнула и подумала: «Ничего в моей жизни уже не изменить… Ничего… Сама во всем виновата… Как это грустно…»
Женька все так же смотрел на свою невесту и восхищался ее красотой, а сердце его сжималось: напрасно он обнял и поцеловал ее. Его взгляд, полный мучительной тревоги, не отрывался от ее глаз, он словно боялся, что она вот-вот встанет и уйдет. Об этом было страшно даже подумать! Наконец, опять решился извиниться и прерывающимся голосом, который явно изобличал его беспокойство, произнес: