— А у меня и тара есть! — похвасталась Ольга, вытащив из сумки кукольную посуду. Алексей разлил по чашечкам спирт, супруги чокнулись с громким пластмассовым стуком и выпили, после чего дружно допели припев. Обратную дорогу Ольга висла на нем, еле перебирая ногами, хотя он и сам едва стоял и все хохотал, радуясь, что по пути им не попался ни один милиционер. Хотя откуда тогда было взяться милиционерам в темном городе с разбитыми, как в сериале, фонарями? Только снег падал сверху рваными лоскутами.
Они возвращались домой. Счастливые, молодые, любящие, ничего не зная ни о том ужасе, что им предстоит пережить в дальнейшем, ни об острых, жалящих словах, которыми они будут швырять друг в друга, как ножами. Куда все это ушло?
Или не ушло?
Когда Ольга вылезла из подпола, то ничего не сказала, и Алексею сперва стало немного обидно, а потом он вдруг решил, что это добрый знак. Не закричала же и руки не отдернула, даже не бросила какую-нибудь язвительную фразу вроде: «А вы руки вымыли, кавалер?»
В жестянке, что Ольга вынула из шкафа, были остатки гречки пополам с мышиным дерьмом, и даже с голодухи они не решились ее есть, безжалостно задвинув обратно. Там же нашлись приборы: две вилки, погнутая ложка и нож с открывалкой и штопором. Подозрительно оглядев банки с тушенкой, Алексей выбросил одну, заметно вздутую, и слазил в погреб за другой, пока Ольга вылавливала из банки холодные крепкие грузди, с трудом пролезавшие сквозь горлышко, и складывала в железную миску с облупившейся эмалью. В кастрюльке закипала вода, а на полочке нашлась пачка индийского чая, со слоном, как положено, на вид этой пачке было лет сто.
— Я грибы есть не стану, — сказал Алексей, поставив перед Ольгой вскрытую банку с тушенкой, согретую в печи.
— Чего это?
— Ничего. Не хватало еще ботулизм получить в придачу.
— Ну, сыта сватья, коль гущу не пьет, — философски заметила Ольга, подцепила на вилку груздь и отправила в рот, с наслаждением захрустев им, словно крекером. — Какая вкуснота. Попробуй, Леш.
— Иди в пень, — беззлобно ответил он. — Сказал — не буду. Я вот, тушеночки…
— От нее еще быстрее ботулизм заработаешь. Неизвестно, сколько лет она там лежит.
— Да ла-а-адно… Это наша тушенка, еще советская, из стратегических запасов, не какая-то «мэйд ин чайна». Сто лет пролежит, и ни фига ей не сделается.
— Ну конечно, — саркастически хмыкнула она, но потом стряхнула с вилки недоеденный гриб обратно в миску и ткнула вилкой в его банку с тушенкой.
— Чего это ты? Тут же сплошной ботулизм.
— Помирать, так с музыкой, — пожала плечами Ольга. — Все равно без тебя я отсюда не выйду.
— Как это романтично, — фыркнул он и подвинул банку ближе к ней. Ковыряя плохо разогретое мясо, Ольга равнодушно жевала, поглядывая на стену, где в большой раме находился целый коллаж из старых снимков.
— Интересно, где эти люди? — сказала она. — Кем были? И почему ушли отсюда?
— Оль…
— Да?
Алексей выгреб из банки остатки тушенки, убрал пустую жестянку на пол, поставил следующую и, поковыряв сверху, вдруг храбро спросил:
— Скажи, почему мы разошлись?
Она вздрогнула, как будто он ее ударил, и посмотрела испуганно.
— Что?
— Ты все слышала. Раз уж у нас вечер вопросов, может, ответишь, почему мы разошлись?
Она помолчала, а потом сказала:
— Вода закипела. Давай чаю заварим, что ли?
— Я вижу, что закипела, — рассвирепел Алексей. — И чай заварю, и спирту налью. Ты только скажи: почему мы разошлись? Ну ладно, я медведь неотесанный, но ты-то могла проявить понимание?
— Понимание? — повторила она странным голосом, словно взвешивая это слово на руке, и ее тон взбесил Алексея еще больше.
— Оля! Ради бога! Ты ведь не одна ребенка потеряла! Почему ты не хочешь подумать за столько лет о том, что это и мой сын умер? Не только твой! И мне тоже было больно! Мне тоже было страшно! Думаешь, легко возвращаться домой и знать, что он уже не выбежит тебе навстречу?