Мои воины считали так же. Что не мешало им предельно добросовестно читать попадающиеся на пути следы, вглядываться в сгущающиеся тени и реагировать на каждый шорох.
Я тоже читал, вглядывался и слушал. Причем не только лес, но и своих воинов. Пытаясь как можно быстрее освоиться с возможностями, которые давало постоянно поддерживаемое состояние прозрения.
Получалось, и довольно неплохо: я замечал не только оранжевые головки и грудки зарянок, посверкивающие бусинки глаз стремительных куниц да любопытные мордочки вездесущих белок, но и отголоски мыслей, занимающих моих спутников. Некоторые даже «читал»: скажем, увидев, что во время переправы через небольшую речушку взгляд Колченогого Дика слегка потемнел, а пальцы правой руки нервно прикоснулись к бедру, я догадался, что он вспоминает бой на берегу Калатши, во время которого его ранили. А редкие и почти неслышные вздохи Клайда Клешни явно относились к содержанию полученного им письма. Того самого, которое он прятал под левым наручем: десятник до безумия жаждал увидеть и своего первенца, и молодую жену, только-только разрешившуюся от бремени.
«Увидишь. Обязательно. Как только закончится эта война, я отпущу тебя домой. Как минимум, до весны…» — мысленно повторял я каждый раз, когда он прикасался к тому самому наручу. И старательно отгонял от себя мысли о том, что какая-нибудь ерзидская сабля может внести в мои планы свои коррективы…
…Услышав уханье филина — знак «внимание», поданный головным дозором — я перешел с бега на шаг, проверил, не сдвинулись ли в сторону рукояти мечей, и сдвинул лямки заплечного мешка так, чтобы, при необходимости, его можно было скинуть в одно мгновение. Мои воины сделали то же самое. А затем, не дожидаясь команды, скользнули в разные стороны и растворились между деревьев.
Проводив взглядом последнего, я перетек к ближайшему стволу и медленно «поплыл» дальше. Стараясь двигаться предельно неторопливо и плавно.
В это время «филин» ухнул еще раз. А затем чуть в стороне послышалась долгая, раскатистая басовая трель самки серой неясыти.
«Опасности нет. Можно двигаться дальше…» — мысленно «перевел» я, а через два особых «коленца» заинтересованно вгляделся во тьму: где-то там, впереди, дозор обнаружил беженцев.
«Проверю сам. Вы — прикрываете…» — жестами показал я «лесу» и, не проверяя, увидели воины эту команду или нет, заскользил вперед. А уже через пару минут увидел далеко впереди едва заметные отблески. И поморщился: судя по тому, что костер не скрывали, среди беженцев не было ни охотников, ни бывших солдат.
Так оно, собственно, и оказалось: в небольшой низинке, расположенной в десятке перестрелов от дороги, пряталось три с лишним десятка женщин, пяток донельзя измученных подростков от восьми и до двенадцати лет и уйма детей. Увидев меня, вся эта толпа сложилась в поясном поклоне, а дебелая тетка с разодранным в кровь лицом и драном тулупе на голое тело бухнулась на колени, ткнулась лбом в промерзшую землю и затряслась в беззвучных рыданиях.
«Муж, двое сыновей и дочка…» — одними губами произнесла мрачная, как грозовая туча, молоденькая девица в вымазанном грязью сарафане, видавшей виды душегрейке и стоптанных войлочных постолах и закусила губу — видимо, вспомнила о своих потерях.
«Вот и первые смерти…» — угрюмо подумал я, затем сбросил на землю заплечный мешок и негромко поинтересовался:
— Детей кормили?
— Только грудничков… — отозвалось сразу несколько человек. — Остальных нечем, ваш-мл-сть: бежали в том, чем были…
— Ваша светлость… — ухнул Бродяга из-за моего плеча.
У девицы в грязном сарафане отвалилась челюсть, а глаза чуть не вывалились из орбит:
— Г-граф А-аурон Утерс?!
— А почему именно Утерс? — удивленно спросил я.
— Граф. В лесу. С солдатами. Двигается не ОТ, а К ерзидам… — грустно усмехнулась она. — Опять же, молод, красив и с двумя мечами…
Логика была железной. Особенно в той части, где говорилось про парное оружие. Поэтому пришлось признаваться: