Она грустно улыбнулась:
— Милый, ты тактичен до безобразия…
— Понимаешь, я…
— …забыл, что твоя жена — Видящая!
— Что поделать, если твоя красота лишает меня способности связно мыслить? — пытаясь хоть на мгновение отвлечь ее от мыслей о моем будущем, пошутил я.
Илзе шутку не поддержала — дописала очередное предложение, отложила в сторону перо и опустила голову так, чтобы ее волосы закрыли глаза:
— Я уже делала нечто подобное. И намного лучше, чем ты, представляю, что для этого требуется…
Для того, чтобы почувствовать, что творится в ее душе, хватило одного слуха — я аккуратно взял ее за подбородок, заставил поднять лицо и с болью уставился в глаза, за какой-то миг наполнившиеся слезами:
— Я должен, понимаешь?
— Понимаю. И помогу, чем смогу… — сглотнув, сказала она. Потом порывисто прикоснулась к моей щеке кончиками пальцев и… словно замерзла: — Можешь идти…
— Куда? — растерялся я.
— Наружу…
— Прости?
— Одних ответов на вопросы, впрочем, как и присутствия графа Андивара Фарбо, будет маловато… — буркнула она, вытащила из-под стопки пергамента палочку ушеры и поднесла ее пламени свечи: — Потребуются еще и личины. А их, как ты понимаешь, придется создавать мне…
Глава 22
Шири Дангаз, сын Латрока
…Дангаз вцепился в рукоять сабли чуть ли не раньше, чем услышал еле слышный скрип петель внешней двери. Еще через миг, открыв глаза и отбросив в сторону нагретую за ночь попону, он вскочил на ноги, бесшумно скользнул к стене рядом с внутренней и мысленно помянул Хелмасты: ни один из воинов, ночевавших с ним в одной юрте, даже не пошевелился!
В это время в крошечной комнате, которую местные называли смешным словом «сени», заскрипели половицы.
— Кто там? — дважды щелкнув языком, негромко спросил шири и поудобнее перехватил саблю.
— Вы живы?! — донеслось из сеней, а через мгновение в комнату ворвался встревоженный ичитай Хагрен, шумно втянул в себя воздух, а затем зачем-то метнулся к очагу.
— Сколько? — заранее холодея от дурных предчувствий, спросил Дангаз.
Сын Укриша, успевший залезть в очаг чуть ли не до пояса и заглянуть в трубу, выбрался наружу, вытер о штаны испачкавшиеся в золе ладони и угрюмо буркнул:
— Три полных десятка и еще четверо…
— Как? — спросил кто-то из проснувшихся воинов.
— Первые — угорели. Вторых вырезали на постах… — ответил ичитай. Потом подумал и горько усмехнулся: — Ночевать в деревянных юртах ничуть не безопаснее, чем в обычных!
С трудом разжав сведенные челюсти, Дангаз потребовал подробностей.
Сын Укриша, успевший опуститься на колени, пожал плечами и с силой дунул на давно остывшие угли:
— Ф-ф-фу-у-у…
— Хагрен, я спросил, как они угорели! — побагровев от бешенства, рыкнул Дангаз.
— Заколотили окна. Заперли двери. Разожгли огонь. Легли спать… — не отводя взгляда от зардевшихся угольков, заговорил ичитай. — А когда уснули, кто-то из надгезцев влез на крышу юрты и заткнул дымоход…
Шири бросил взгляд на окно, заколоченное по его приказу, мельком отметил, что щели между досками чуть-чуть посветлели, и изо всех сил врезал кулаком в стену: здесь, в Над-гез, не было никакой разницы, где и как ночевать. Ведь воины Вильфорда-берза, тенями следующие за его терменом, были неутомимы, как волки, неуловимы, как ветер, и хитры, как степные лисицы. Они не давали покоя ни днем, ни ночью. И убивали, убивали, убивали. Причем совершенно безнаказанно: за шесть дней мотания по дорогам Над-гез термен Дангаза потерял без малого сотню человек убитыми и вчетверо больше ранеными, а эти твари — ни одного!
Что самое обидное, лучшие стрелки рода Уреш, способные на полном скаку всадить стрелу в глаз парящему в небесах орлу, их даже толком и не видели: надгезцы предпочитали атаковать под покровом ночи, в непогоду или из хорошо подготовленных засад. А, вырезав часовых или отстрелявшись, совершенно спокойно уходили в лес, который знали, как собственный айнур. И при этом, словно издеваясь, оставляли за собой хорошо читаемую тропу: «Преследуйте! Мы ждем с нетерпением…»
Такая «война» выводила Дангаза из себя. Да и не только его одного: воины, до смерти уставшие от постоянного напряжения, невыносимого холода и бесцельного мотания между заброшенными стойбищами, все чаще и чаще поглядывали на закат. А в их взглядах, кроме понятной тоски по родным степям, начали проглядывать безысходность и страх.
— Ночевать в юртах мы больше не будем… — почувствовав, что его молчание действует на воинов угнетающе, глухо буркнул он. — В избах можно развести огонь, согреться и обсушиться. Кроме того, их невозможно свалить нам на головы, а потом колоть через шкуры…