Помолчав секунд пять, Уиппл произнес:
— Полагаю, это нужно для моего сына?
— Естественно, раз уж я прошу вас о помощи. В деле могут произойти определенные подвижки, и многообещающие.
— Слава Богу!
— Бог здесь ни при чем. Так вы найдете мне двоих мужчин?
— Непременно. Не могли бы вы снова перечислить детали?
Вулф так и сделал, но я уже не слушал. Я пытался отгадать, в какой шараде предстоит участвовать двум плохо одетым афроамериканцам средних лет. Ну и очевидно, Солу Пензеру.
Вулф повесил трубку и повернулся ко мне:
— Арчи, блокнот. На моем фирменном бланке, но не письмо. Документ. Датирован сегодняшним числом. В трех экземплярах. Через два переката. «Я сим подтверждаю, запятая, что вечером в понедельник, запятая, второго марта тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года, запятая, примерно в двадцать часов двадцать минут я взяла свой автомобиль из гаража — адрес гаража — и поехала совершенно одна на Сто двадцать восьмую улицу, запятая, Манхэттен, запятая, Нью-Йорк. Я припарковала автомобиль, запятая, направилась ко входу в дом номер — адрес дома, — запятая, вошла в дом и поднялась на третий этаж. На третьем этаже я…»
Глава 10
По крайне мере половина консьержей в многоквартирных домах Нью-Йорка или плохо слышат, или им на все наплевать. Я умею четко, не мямля, произносить свое имя, но не раз слышал, как обо мне докладывали как о Годвине, Гудене, Гордоне, Гудмане и так далее, ну а передать сообщение из пяти слов консьержи вообще не способны. Поэтому когда в тот вторник я вошел в вестибюль шестнадцатиэтажного здания на Парк-авеню и направился по предположительно восточному ковру в сторону консьержа, то морально успел подготовиться. Поравнявшись с консьержем, я выразительно показал на свой рот, покачал головой и вручил ему полоску бумаги, на которой заранее напечатал:
Передайте, пожалуйста, миссис Кеннет Брук, что пришел мистер Гудвин. Он хотел бы подняться в квартиру и ответить на вопрос, на который мистер Вулф отказался отвечать в прошлую пятницу вечером.
Посмотрев на меня с подозрением, консьерж спросил:
— Глухонемой? — (Я покачал головой.) — О, так вы можете слышать? — Я кивнул, он перечитал записку, подошел к телефону и, вернувшись, сказал: — Четырнадцать А.
Я снова прошел по ковру, теперь уже к лифту.
В квартиру четырнадцать А, с прихожей больше моей спальни, меня впустила хозяйка дома, пышная натуральная блондинка. Поскольку на данный момент она определенно была главным кандидатом в убийцы, то заслуживала чего-то большего, нежели простого любопытства. Когда, положив пальто и шляпу на стул, я прошел под аркой в комнату, в которой потерялся даже стоявший в углу концертный рояль, то попытался разглядеть в Долли Брук хоть какие-то признаки убийцы. После стольких лет работы детективом мне, конечно, следовало знать, что это дохлый номер, и я это прекрасно знал, но привычка есть привычка.
Она подошла к одному из двух диванов, расположенных под прямым углом к камину, и села. Я же выбрал стоящее неподалеку кресло. Миссис Брук смотрела на меня круглыми голубыми глазами именно так, как и положено смотреть хозяйке большого дома на субъекта, именующего себя частным детективом:
— Ну?
— Это было всего-навсего уловкой, чтобы подняться в квартиру, — сообщил я.
— Уловкой?!
— Мистер Вулф хочет вас видеть. Пожалуй, вас не впечатлит причина, по которой он считает Данбара Уиппла невиновным, поскольку она сугубо личная. В прошлый вторник, неделю назад, Уиппл пробыл у нас в кабинете чуть более часа, но то, что он сказал и как он это сказал, убедило нас, что он не убивал Сьюзан Брук.
Долли Брук удивленно посмотрела на меня:
— И вам хватило того, что он сказал?!
— Верно. Но сейчас у нас появилась причина получше, может и не лучше, но другого свойства. Теперь мы точно знаем. Вы какое-то время постояли под дверью квартиры, прислушиваясь, ничего не услышав, постучали в дверь и еще чуть-чуть постояли, прислушиваясь, затем снова постучали, но безрезультатно. А поскольку, когда вы вышли на улицу, чтобы проследить за входной дверью, Сьюзан так и не появилась, а вместо нее появился Уиппл, то совершенно очевидно, что, когда он вошел в квартиру, Сьюзан уже не было в живых. Вот так просто. Да?
Она держалась хорошо. Удивленно приоткрыла рот и нахмурилась, очень естественно. Но то, что она сказала потом, прозвучало уже не так хорошо. А сказала она вот что:
— Боже мой, вы соображаете, что говорите?! Вы совсем спятили?
Конечно, у каждого человека есть свои любимые словечки. Давеча она и своего мужа спрашивала, не спятил ли он, грешным делом. Однако на сей раз миссис Брук следовало сыграть более убедительно.