«Ну, сейчас начнется».
Началось все так, как Крэл и предполагал: импровизация, исполняемая без аккомпанемента, не произвела на него никакого впечатления. Вернее, такое, какое всегда оказывала музыка. Первоначально подобие интереса к новому, затем напряженное ожидание чего-то, что должно оправдать потерю времени, наконец, скука, откровенная скука и разочарование. Крэл слушал не слыша. Звуки воспринимались без волнения, не рождали образов. Мысль, не подавляемая эмоциями, продолжала работать четко. Думалось о Нолане, вспоминался его рассказ о кошмарной ночи, о скрипке и протоксенусах, погубивших Эльду и Бичета. А в то время, когда зал опять разразился овацией, Крэл, ничем не удивленный, деловито потрогал карман, проверяя, на месте ли захваченные с собою кюветы с индикатором.
Силуэт кланялся. Долго. Уж очень, как показалось Крэлу, усердно благодаря за оказанный прием. Молод был скрипач или стар — не разобрать. Гибкий, затянутый во фрак, он кланялся и кланялся. Всем корпусом или только головой, отрывисто, резко, и тогда создавалось впечатление, что силуэт на миг остается без головы. Крэл не понимал, почему так неистово аплодируют, и вяло подумал: «Вероятно, авансом, в ожидании чуда, из-за которого и пришли сюда».
Каким оно будет, «чудо»?
Силуэт перестал кланяться, и зал, как по команде, затих. Тишина стояла столь же глубокая, как и тьма, предшествовавшая концерту. Как во тьме, вспыхнул ослепительный экран, так и в тишину вдруг хлынул водопад звуков. Скрипка летала в руках мастера, и Крэл поймал себя на том, что стал внимательней. Он еще способен был отметить, что не развлекает себя посторонними мыслями, пренебрегая музыкой, но уже не мог сосредоточиться на какой-то определенной теме. Это стало раздражать.
Что он играет? Знакомую, несомненно слышанную когда-то, и, пожалуй, даже не раз, но какую именно? Крэл не знал. Обычно эта вещь не вызывала в нем никаких эмоций, воспринималась, как адресованная тем, кто любит подобную музыку, а сейчас почему-то начинала волновать. Не поддаваться! Надо думать о чем-то хорошо известном, простом, нужном, обыденном. Следует попробовать, например, считать в уме. Еще лучше прикинуть, повысит ли облученный препарат КЛ уровень клеточной возбудимости, облегчит ли этим самым передачу нервных импульсов с нейрона на нейрон… С нейрона на нейрон… Какие нейроны? Зачем?..
А действительно, зачем? Это короткое слово принесло облегчение. Зачем, стоит ли противиться наплыву неизведанного, достающегося людям до обидного редко? Ведь хорошо! Вот сейчас, сию минуту хорошо, и пусть, пусть потом придут сомнения, огорчения, разочарование, пусть. А в эти мгновения хочется вбирать, всем телом впитывать даваемое музыкой наслаждение… Музыкой? Музыки Крэл не слышал. Он ощущал ее воздействие, но не воспринимал звуков, словно эмоциональные посылки, минуя слуховые центры, как-то таинственно и неуловимо овладевали сознанием, волей, подавляли недавнее стремление постигнуть истину и только возбуждали чувства… Что же это?.. Ага, значит, есть еще силы сопротивляться наваждению, оставаться пытливым… В чем сущность явления… А не всё ли равно, какое это явление, если оно так прекрасно… Нет, нет, надо понять! Зачем, разве можно понять, что такое страсть? Ее надо ощутить, хотя бы раз в жизни впитывать вот так, как сейчас… Да, страсть, страсть! Испепеляющая, берущая всё силы и дающая ни с чем не сравнимое блаженство…
Было тихо. Никто не аплодировал. Экран едва мерцал спокойным сизо-стальным светом. Сколько прошло времени с момента, когда Ваматр перестал играть?
Слушатели замерли, не в силах пошевелиться, не в состоянии выразить восторг обыденным, привычным способом, замерли, испытав опустошенность, граничащую с прострацией.
И Крэл сидел тихо, молча. Самым определенным было желание: еще! Вспомнились стихи:
Крэл нашел в себе силы оглядеть тех, кто сидел рядом в притихшем зале, и нетерпеливо подумал: «Что же должно произойти теперь?»
Словно в ответ на этот вопрос, из репродукторов, установленных за драпировками, полилась музыка. Транслировалась передача по радио. Заурядная, повседневная. Она бессильно заполняла зал, контрастируя с волшебством, которым только что одаривал импровизатор. Расчет был тонким и действенным — сопоставление только усугубляло впечатление. Но на Крэла, не понимавшего и не любившего музыки, этот трюк подействовал отрезвляюще. Он вынул из кармана бумажник (в нем лежала плоская кюветка), незаметно положил бумажник на сиденье и, пощупав, на месте ли вторая, пошел к экрану.