Коростылев смеется:
— Характер! Ничего, чертежи и расчеты мы получим. Если в его предложении есть рациональное зерно, поможем.
Он смотрит на меня как-то задумчиво, словно что-то взвешивая в уме.
— А знаете, зачем я вас вызвал?
Я поражен: значит, все, что было, не главное? Главное впереди?..
— Мне в лаборатории нужна безупречная сварка. Мастер на все руки. Вас рекомендовал Угрюмов. Вы вполне подходите. Ведь в лабораторию магнитогидродинамики требуется не просто исполнитель, а человек мыслящий.
Наверное, у меня довольно глупый, растерянный вид, так как Коростылев улыбается.
Та самая, плазменная лаборатория! Передний край науки, энергетика будущего… Мастер на все руки… Моя давняя мечта.
— Должность почти инженерская, — говорит Коростылев. — Будете монтировать новейшие установки. Квартира обеспечена. Москва…
Да если бы мне пришлось спать под лавкой, жить впроголодь, работать до потери сознания…
Перед глазами сверкание металла и стекла — ускорители плазмы, стеллараторы, дисковые генераторы, ловушки с магнитными зеркалами, тороидальные разрядные камеры. Молодец Родион. Настоящий друг.
— Вы бывали у нас в лаборатории?
— Да, бывал. Помогал Угрюмову ремонтировать установку для турбулентного нагрева.
Если бы он погонял меня по этой самой установке! Я ее изучил как свои пять пальцев, знаю, где титановые инжекторы, где катушки, зонды, датчики. Пусть поймет, что у меня чуть ли не врожденная склонность к таким вещам. Но он ни о чем не спрашивает. Ведь это лишь для меня знаменательное событие: приглашают работать в лаборатории всемирно известного ученого! А для него — рядовой эпизод. Потребовался хороший слесарь, только и всего.
— Я не тороплю вас с ответом, — говорит Коростылев. — Но до моего отъезда вы должны решить.
Да что тут решать? Хоть сейчас… Но я молчу. Знаю: скорым на решения не доверяют. В моем распоряжении еще целый месяц.
5
В коридоре встречаю Родиона Угрюмова.
— Чего это вы там шумели? — спрашивает он.
— Говорили о социалистической личности, о познании как управлении. Черепок разламывается.
— Старик любит рассуждать на такие темы. У него избыток идей, вот ты и оказался в роли выпускного клапана.
— Он гений!
— А в мою гениальность ты веришь?
— Верю.
— Тогда пошли.
— Куда?
— Как куда? В «Изотоп». С утра росинки во рту не было. Морочные деньки, и просвету не видать. Ты не знаешь, где достать колли?
— А что это такое?
Родион безнадежно машет рукой:
— Собака-нянька. Для Гали и Гели.
— Зачем же воспитание детей поручать собаке? У тебя теща не работает.
Об этой теще, властной, въедливой старухе, и об Угрюмове ходит анекдот. «Значит, вы хотите стать моим зятем?» — спросила она. — «Откровенно говоря, я не хочу, — ответил Родион. — Но так как я собираюсь жениться на вашей дочери, то не вижу возможности избежать этого».
— Пора перевозить семью сюда. А теща мне и там надоела, — объясняет Родион.
Мы пробираемся сквозь густую снежную пелену. Темно. И только инстинкт ведет нас к кафе.
«Изотоп» стоит на берегу замерзшей реки. Перед ним скульптурная группа «Женское отчаяние»: женщина с поднятой рукой, другой рукой прижимает к груди ребенка, за юбку уцепилась девочка. Очень талантливо исполненная скульптура, ей стоять бы перед входом в Организацию Объединенных Наций, а какой-то хозяйственник водрузил ее напротив кафе, куда после получки собираются монтажники. Любители пропустить рюмку с опаской поглядывают на эту черную каменную женщину: видно, ассоциации не из приятных.
— Монументальная пропаганда против выпивки, — говорит Родион.
В кафе почти пусто: все ушли на кинокартину. Занимаем столик.
Здесь, на стройке, Родион отпустил бороду, и эта густая, длинная, черная борода словно бы изменила не только внешний, но и внутренний облик Родиона. Сделавшись начальником, он не утратил своего демократизма, но стал как-то жестче, отчужденнее. А когда-то мы вместе работали в забое, и Угрюмов был тогда бригадиром, таким же рабочим, как все мы. Когда мы познакомились, ему было столько, сколько мне сейчас, — двадцать восемь. Сколько лет мы знаем друг друга? Мы разлучались и снова встречались, менялись незаметно и никогда не говорили слов о дружбе, она была чем-то само собой разумеющимся.
Он всегда был для меня авторитетом, и как только я освобождался от его незримой власти, то немедленно попадал впросак.