— Михаил Андреевич! Прошу Вас, пройдёмте, дело не терпит отлагательств. — встретивший его внутри дома самолично, начальник полиции правого берега успел ухватить своего старого знакомого и самого любимого взяткодавца за рукав и тихо прошептал, буксируя его в дальнюю гостиную комнату: — Не знаю кому ты перешёл дорогу. Подумай как следует над тем, что ты сейчас увидишь…
Дальняя гостиная представляла собой нетипичный образчик архитектурного искусства — воплощая замысел зодчего, строители отдали под неё сразу два этажа и полностью выполнили внешнюю стену здания из стекла, чем обеспечили прекрасный обзор на живописные, покрытые инеем хвойные леса и обрывы, смыкающиеся вокруг полноводного русла Томмы, скованного льдом. Заходящее солнце заливало гостиную потоками теплого, золотисто-розового света, проникающими через стекло, превращая гостиную в идеальное место для созерцания.
— Господи, прости меня и помилуй, — беззвучно, едва шевеля губами Михаил Андреевич произнёс слова покаяния, вставая перед панорамным окно и чувствуя как в его груди зарождается тяжёлый и липкий комок страха. — За что ты караешь меня? За какие грехи мои тяжкие?
На стекле, пронизанном потоками света, занимая почти половину импровизированного полотна, красовалась грубо и в тоже время искусно намалёванная сакура. Цветущая сакура.
Сакура, у подножия которой неаккуратной грудой были свалены разрубленные человеческие тела. В воздухе гостиной пахло кровью.
Бойней.
Приблизившись парой неуверенных шагов, Платов вновь покачнулся и слегка сощурился, всматриваясь в детали рисунка. Ломанные линии, умело нанесённые черной масляной краской складывались в причудливо изогнутые ствол и ветви разлапистого дерева, а лепестки…
Лепестки цветущей сакуры неизвестный художник изобразил кровью своих жертв. Макая в неё отрубленные у них кисти рук и отпечатывая ладони на стекле. Сотни и сотни отпечатков…
К горлу Платова подкатил комок. Дворянин пошатнулся и бессильно опустился на одно из кресел, стоявших поблизости, растерянно отвёл взгляд, пытаясь собраться с мыслями, и упёрся глазами в отрубленную человеческую голову, установленную на журнальном столике промеж кресел и диванов. Пронзительные голубые глаза, торчащий чуб, золотая серьга в ухе…
Завершающий штрих композиции.
Михаил Андреевич узнал это лицо и «прочитал» оставленное ему послание.
И его стошнило.
А стоявший у двери старший опричник хладнокровно усмехнулся и, покачав головой собственным мыслям, отправился на выход. Особняк же продолжал жить своё жизнью, наполняясь истошными криками телохранителей Платова:
— Врача!!! Позовите врача!!!
— Убери руки! Убери, я сказала!
Девушка протестующе топнула ножкой, пытаясь попасть каблучком по моей ступне. Её кипящие злостью серо-голубые глаза в зеркальном отражении напротив нас постепенно наливались синим свечением Дара.
Причина недовольства лежала на поверхности.
Не стоило ей принимать нежданного гостя в своих покоях. И сомневаться в моих словах.
— Прошло всего несколько дней. Ты уже передумала? — шёпотом спросил я, сдвигая белоснежный локон её прически в сторону и нежно касаясь губами девичьей шеи. — Мне казалось нас связывает нечто большее…
Младшая княжна Морозова фыркнула и вновь попыталась убрать мою правую руку, оплетающую её талию.
— Надеюсь это рукоятка меча? — ехидно и слегка задумчиво спросила она, вдруг прижимаясь ко мне спиной и подставляя шею под поцелуи.
— Возможно я тебя разочарую, но сейчас это именно рукоять, — парировал я, с неохотой отрывая губы от биения её сердца и, ослабив хватку, отступил назад: — Теперь ты понимаешь как работает мой Дар?
Девушка разочарованно вздохнула, полюбовалась своим отражением в зеркале, поправила платье и только тогда кивнула. Ей понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в своих чувствах и суметь правильно отделить настоящие от навеянных.
— Прости меня, Леонард. Наша «холодная кровь» не сумела противостоять твоему «шарму», — сказала Елена, собравшись с мыслями и повернулась ко мне лицом.