Но между нами словно возникла незримая стена. Что-то неуловимо изменилось. Глядя на них, я улыбался и завидовал, с грустью осознавая, чего лишился. Вот только у общества на этот счёт существовало своё мнение…
— «Ронин» вернулся!!! — прозвучал звонкий мальчишеский крик, разрезая шум гомонящей толпы. Расширенными от удивления глазами я наблюдал как быстро стихает хаотичное движение кадетов, как они прерывают разговоры, останавливаются и разворачиваются, обращая на меня горящие взоры. Попав в прицел пары сотен любопытных и откровенно восторженных глаз, почувствовал себя слегка неуютно и невольно попятился, поднимаясь на пару ступенек выше, и, помахав рукой, неуверенно произнёс:
— Приветствую всех, господа!
К подножию лестницы, активно работая локтями протолкался взъерошенный и радостный Дима Калашников.
— Vivat победителю! Vivat! — вновь крикнул он, воздев руку с сжатым кулаком, и не остался неуслышанным. Кадеты охотно подхватили его возглас, сотней глоток скандируя старое воинское приветствие и пожелание успеха.
— Vivat! Vivat, «Ронин»! Vivat, победитель!!!
Своды коридоров многократным эхом отражали поднятую кадетами бурю, казалось здание вот-вот дрогнет, а с потолка неизбежно посыплется штукатурка. Это был мой маленький триумф… И каждый из присутствующих частично разделял его со мной — как соученик. Ведь там, на поле битвы я отстаивал не только честь и имя рода. Но и честь русского офицера. Вот у них и возникло чувство сопричастности… И я не могу сказать, что оно было незаслуженным.
— С возвращением, брат! — улыбнулся вихрем налетевший Дима и заключил меня в крепкие объятия. Чувство неловкости усилилось, но в какой-то момент я подумал: «Какого чёрта?!». И тоже крепко обнял друга, похлопав его по спине.
— Лёха устраивает праздник в честь вашего возвращения. У вас в комнате, кстати, если ты ещё не знал, — шёпотом искусного интригана сообщил Калашников, размыкая объятия, и, повернувшись к сканирующей толпе, звонко крикнул: — Господа кадеты! Наш собрат по перу и шпаге лишь недавно вышел из госпиталя и раны ещё беспокоят его. Так не станем чрезмерно тревожить его? Ведь всех нас ждёт учёба!
Вошедшие в раж юноши не сразу восприняли слова Дмитрия, желая продолжить буйство, грозящее немедленно перерасти в грандиозный праздник (ох уж эти русские!), но он получил неожиданную поддержку.
— А ну прекратили гвалт, воины! Построиться! — гулкий бас мастера Витара, многократно усиленный сводами коридоров, прозвучал подобно рёву боевого рога. Впитанная костным мозгом дисциплина в одно мгновение превратила скандирующую толпу в хаотичную человеческую массу, но спустя всего несколько секунд все кадеты уже выстраивались вдоль стены. Погруппно, на чётко определённой уставом дистанции друг от друга и в три ряда.
— Здравия желаем, мастер Витар! — грянул стройный хор юных голосов. Впечатлённый увиденным, я оглядел выстроившихся передо мной кадетов и только тогда понял, что тоже должен стоять среди них. А Калашникова и след простыл. Но дёргаться было уже поздно… Повернувшись к своему наставнику по боевым искусствам, я склонился в вежливом поклоне, приветствуя его и стоявшего рядом с ним Самсонова.
— Дисциплинарное взыскание сразу после столь триумфального возвращения, — от Сан Саныча явственно повеяло холодом, — отличное начало второго семестра, кадет Хаттори. Я мог бы смягчить наказания, но только в том случае, если ваше ранение как-то связано с травмой головы. Скажите честно, кадет, на войне вас слегка контузило?
— Никак нет, господин Самсонов! — бодро отрапортовал я, вытянувшись по стойке «смирно» и, звонко щёлкнув каблуками, внёс в рапорт небольшие коррективы: — Что касается головы… Имело место прямое попадание винтовочной пули калибра 14.5, выпущенной со снайперского комплекса Barret M8.
Это, кстати, было чистой правдой. Именно такую пулю после битвы у Мацумото обнаружили в затылочной части шлема моего МПД.
— Вот видишь, сотрясение мозга у него, Самсонов, — неожиданно поддержал меня мастер Витар, старательно сдерживающий улыбку. — Так что прояви снисхождение, помилуй парня, ему и так досталось.
Наставник по стратегии и тактике что-то невнятно пробурчал о том, что в моём случае «голова — это кость» и трястись там категорически нечему, но всё же не стал настаивать и согласился с мнением мастера Витара.
— У меня будет к вам отдельный разговор, кадет Хаттори, касаемо проведённых вами в ходе войны манёвров и боевых операций. Разумеется, если пожелаете выслушать мнение специалиста со стороны, — всё так же сухо сказал Сан Саныч на прощание, встав у основания лестницы и положив руку на перила.