В толпе детворы Лютый услышал звонкий смех своей младшей дочери. Старшей недавно исполнилось четырнадцать, и она с мелкими не играла, начала уже на себя примерять заботы взрослой женщины.
Своих дочерей Лютый любил сильно, больше чем себя, но он хотел сына. Древние боги не послали ему мальчика, а новый Бог тоже не спешил отвечать на молитвы воеводы.
В дочь Лютого прилетел снежок, Агнесса взвизгнула, Лютый вздрогнул и уже собирался научить плетьми холопских отпрысков уважению, но через несколько секунд услышал её звонкий смех.
– Ратмир, что там с моей дочерью? – Спросил Лютый.
– Бросается снегом и бежит прятаться за большой бочкой, у стены терема.
Лютый попытался угадать, какая из проплывающих перед его больными глазами теней может быть его дочерью. Но не смог, напряг скулы, погоревал про себя ещё раз, сетуя на невозможность увидеть, какими красавицами вырастут его девочки, не увидит зятей и внуков. Вновь подумал о том, что дети живут в другом, своём мире и вмешиваться в их дела так же глупо, как в дела потусторонних существ. Сморщился, словно разжевал горсть клюквы, повернулся, собираясь зайти в терем, но уже на пороге услышал, как его окликают по имени.
– Изяслав Всеволодович, милостивый государь!
Лютый обернулся. Быстрым шагом, переходя на бег со стороны города к нему приближался посыльный.
– Изяслав Всеводович, дружинники болтуна поймали. По городу трепал, что служку церковного оборотень разорвал, и он сам это видел. Народ смущает, призывает к старой вере вернуться.
Нахмурив брови, Лютый спросил:
– И что, где теперь этот болтун?
– Повязали его и пока в остроге держат до твоего распоряжения.
Допрос длился недолго. Болтун – начинающий местный кузнец Кузьма, отпираться не стал и как есть рассказал воеводе о том, что видел ночью человекоподобного медведя огромных размеров. На вопрос о том, как он понял, что медведь человекоподобный, ответить толком не смог, твердил что если бы кто из его допрашивающих сам видел этого зверя, то сомнений не испытывал бы. После рассказа сразу стал призывать и Изяслава Вселодовича, и его дружинников кресты с себя поснимать и к вере в старых богов вернутся.
Но красноречием кузнец не обладал и убедить допрашивающих его не получилось. Лютый встал с лавки хмуря лоб и глядя, как обычно, мутным взглядом чуть мимо лица Кузьмы, потом сказал спокойным и суровым голосом:
– Пятьдесят плетей ему всыпьте, для вразумления и наставления в вере.
Хотел развернуться и выйти, но даже Ратмир не выдержал, вздрогнул и прошептал себе под нос:
– Так насмерть же забьют.
– Вот и посмотрим, как ему Велес поможет. – Сказал Лютый и направился к выходу, стараясь идти уверенно, но при этом шёл в сторону дверного косяка. Ратмир поправил его траекторию.
Бледный как покойник Кузьма осел на лавку и только шептал скороговоркой:
– Так, я же правду рассказал, нежели за правду насмерть сечь можно.
Два здоровых тюремщика взяли кузнеца подмышки и понесли к лобному месту.
– Рубаху задрать, спросил один другого, стоя уже рядом с позорным столбом.
– Да один хрен ему конец. Хоть с рубахой, хоть без неё.
– Задери, сказал начальник охраны, следившей за казнью. Потом из мяса ошмётки ткани выковыривать больно. А от кнута она его всё равно не спасёт.
Кузьма висел как полотно, белый и безвольный, ноги его не держали. После первого удара он взвизгнул и закусил верёвку, которой был привязан к столбу. Конвойные хлестали без усердия, но пятьдесят ударов это слишком много. Кузьма терял сознание, его отливали водой, хлестали ещё. Спина превратилась в багровое месиво, он уже не кричал, едва мычал и было непонятно жив или нет. Последние несколько ударов конвойные хлестнули больше по столбу. Было ясно, что с Кузьмой кончено, и никто из них не хотел окончательно разорвать волосок, на котором держалась жизнь этого человека.
Кузьму отвязали, погрузили на тачку и отдали родным, на морозе от иссечённой спины шёл пар. Родные накрыли его покрывалом, потом волчьей шкурой и молча, роняя слёзы под скрипы колёс, повезли прочь от лобного места.
Два вооружённых кнутами конвойных присели на пенёк рядом с плахой.
– Что-то я даже притомился. – Сказал один другому.
– Суров воевода. – Ответил второй.
Они молча сидели ещё какое-то время, разглядывая окровавленный снег, потом встали и пошли в сторону небольшой таверны. Всё происходящее хотелось скорее забыть.
Настала ночь, но отдыха она не принесла. Лютый с вечера ворочался в кровати. Со стороны леса выли волки. Было непроглядно темно, это ощущал и слепой воевода. Жена его Любава мирно лежала рядом. Лютый не мог понять, спит она или, как и он, мучается от бессонницы. В надежде хоть как-то заглушить мрачные мысли, он аккуратно просунул руку под её сарафан, провёл по бедру, ещё раз изучил знакомые ложбинки, Любава не откликалась. «Всё же спит». – Подумал Лютый. Будить не стал. Не хотелось, объяснять сонной жене, почему ему приспичило именно сейчас. В голове перед незрячими глазами плыли старые образы, современники тех лет, когда Лютый был молод и видел лучше любого в дружине.