Далее, когда мы хотим детей ознакомить с науками, не только отдаляем препятствующее учению, но и доставляем им все, что содействует этому, - приставляем к ним воспитателей и учителей, издерживаем деньги, освобождаем их от всех других занятий и чаще, чем учители на олимпийских играх, кричим им о бедности от неученья и о богатстве от ученья, делаем и говорим все и сами, и чрез других, только бы довести их до окончания предлежащего им учения, однако ж и при всем этом часто не успеваем. А скромность нравов и тщательность о честном поведении, по нашему мнению, придут сами собой и несмотря на столь многие к тому препятствия? Что может быть хуже этого неразумия - на самое легкое обращать столько внимания и забот, как будто бы иначе и нельзя успеть в этом; а о гораздо труднейшем думать, что оно как какая-нибудь пустая и ничтожная вещь придет к нам, хоть бы мы и спали? Ведь упражнение души в благочестивой жизни во столько раз труднее и тяжелее изучения наук, во сколько исполнять труднее, чем говорить, во сколько дела труднее слов. Так что же? Разрушить нам, скажете, училища? Не об этом говорю, но о том, как бы нам не разрушить здание добродетели и не погубить живой души. Когда душа целомудренна, тогда не будет никакой потери от незнания красноречия, а когда она развращена, тогда от нее величайший вред, хотя бы язык был и весьма изощрен, и даже тем больше вреда, чем больше силы в слове. Ибо нечестие с искусством в слове производит гораздо более зла, чем необразованность. Для успешного занятия словесностью нужна добрая нравственность; а добрая нравственность не нуждается в пособии словесности. Можно быть целомудренным и без этой учености, но никто никогда не успеет в науках без добрых нравов, когда будет все время проводить в пороках и распутстве. Что будет нам доброго от знания словесности, если у нас расстроено будет самое главное? И что худого от незнания оной, коль скоро у нас устроено самое важное? Истинная мудрость и истинное образование есть не иное что, как страх Божий. И никто не думай, будто я предписываю, чтобы дети оставались невеждами; нет, пусть кто поручится мне на счет самого необходимого, т. е. благочестия, я не стану препятствовать детям изучать в совершенстве и искусство красноречия. Как тогда, когда колеблются основания и весь дом и все здание находится в опасности упасть, было бы крайне бессмысленно и безумно бежать к штукатурщикам, а не к плотникам, так опять было бы делом неуместной притязательности не позволять окрашивать стены, когда они стоят твердо и крепко. Будем прежде всего обучать детей благочестию и внушать им страх не тогда, когда они сделаются уже мужами, но наставлять и образовать их еще в детстве. И Павел приставляет к детям учителей добродетели с начала и с самого юного их возраста, чтобы преградить злу самый доступ к ним. Ибо не то самое лучшее учение, когда, наперед допустив греху овладеть, потом ищут средств изгнать его, но то, когда употребляют все усилия, чтобы сделать душу нашу недоступной для него. Посему увещеваю не только позволять другим обучать благочестию, но и самим помогать детям спасать ладью и стараться, чтобы она плыла попутным ветром. Ибо если бы мы все усвоили себе такой образ мыслей и прежде всего вели детей к добродетели, считая это главным делом, а все прочее придаточным, то отсюда произошло бы столько благ, что, если бы я стал теперь перечислять их, меня почли бы хвастающим. Если бы благочестие сделалось как бы заоном и властью, если бы мы детей своих прежде всего наставляли быть друзьями Божиими и учили больше всех и прежде всех прочих наук духовным, то прекратились бы все скорби и настоящая жизнь освободилась бы от бесчисленных зол и что говорится о будущей жизни, именно, что "отбеже болезнь, и печаль, и воздыхание" (Ис. 35, 10), - этим мы наслаждались бы уже и здесь. Ибо если бы не было в нас привязанности ни к деньгам, ни к пустой славе, если бы мы не боялись ни смерти, ни бедности, скорби считали бы не злом, но величайшим благом, не знали ни вражды, ни зависти, то не страдали бы ни от своих, ни от чужих горестей, но род человеческий уподоблялся бы самим Ангелам.