И выигранная битва стоит тысячи падших, но это простые размены.
Дважды я решался пошептаться с тобой, сбросив маску, — и один раз даже посмел ощутить твои железные губы, — когда ты отказала другому безумцу, влюблённому в тебя не меньше, чем я. Но так ли поступает женщина, которая любит? — Нет, конечно. — Вот моё оправдание.
De die in diem, оставляя истёртую трибуну, я спешу проведать тебя. И поздней ночью, то отдаляясь, то приближаясь, как маятник, прибавляю к своему неразумному отчаянию каждый упущенный шанс.
Но ещё придаёт мне силы — музыка: «Alice In Chains», «Chelsea Grin», но ты, знаю, предпочитаешь что-то, вроде «Placebo» или «Breaking Benjamin». Как сладко дробится и расщепляется по струнам души игривая мелодия, словно имеет отношение к тому, что происходит вокруг, улучшает рефлексию.
И, порой, видишь мир чужими глазами. Выбираю — из тех, кто не носит розовые очки, хотя бы — чёрные. Отсутствие светового потока довольно практично. Интересно, поэтому судьи боготворят чёрные мантии? Тень беспристрастности скрывает злобу и априорное предубеждение… ведь многие апеллируют к фактам вчерашнего дня, будто сегодняшний — нечто из ряда вон выходящее.
Пожалуй, я порву этот тонкий пергамент, ошмёток души, сожгу его, как сжигают всякую макулатуру, и буду довольствоваться, слушая тишину. Иногда мне кажется, я слишком чужд этому миру. Или я просто устал?
На неделе чуть не сбила машина, а я подумал: «Ну вот, опять не повезло». И что ж в том? Постулат мятежного духа? Выскажу предположение, что я, господин антихрист, вполне был бы доволен вообще не рождаться.
Банально? Но ведь сумма того, что я испытывал, в конечном счёте, не стоит даже дырявой циновки. Я никогда не радовался искренне, никогда не был счастлив — сколько себя помню — осознанно.
И причина глядеть в окошечко своей чёрно-малиновой камеры с черепушками — смеяться, разглядывая очертания бездны? Но, уж точно, не любоваться рассветом. Потому что новый день не принесёт мне ничего, кроме очередной пытки, и, подрисовывая замкнутый круг, страдание не создаст странного впечатления, будто я пью из какого-нибудь сияющего чумного грааля.
Подобные мысли часто посещают меня. «Nil sine numine». И я, составляя завещание в присутствии одной высокомерной и, в целом, особо важной персоны, говорю: «Со мной всё в порядке, нелегко, правда писать каллиграфическим почерком». При всём желании, я бы не смог согласиться с некоторыми пунктами, которые касались меня «настоящего», либо затрагивали мои личностные качества в целом.
Впереди — ничто, но, значит, позади — многое. Слабое утешение.
Перед тем, как начать это письмо, я заглянул в омут, сумрачный лес. Да-да, тот, у холма, где пролегают знакомые пути к рынку и городу. Особенно ценно то, что ты, проходя со своим жёлтым зонтом, приветствуешь беззаботное предместье. И улыбаешься.
Слишком тяжело отпустить того, кто готов рухнуть от опустошения и негодования. Обернись и посмотри, как восхищённые небом гладят восход, но сердца их — к фатальному дару, к светилу. Обращены и сдавлены. Будто змеи в пустынях, что разучились волнисто извиваться и прыгать по искрящимся дюнам.
Не смотришь на красивое окружение вечерами? Вот красная звезда уже месяц не даёт мне покоя, но тебе — некогда, знаю. Что ж, а я представляю арабскую сказку из Тысячи и одной ночи, как жестокий Шахрияр открывается ветру и постигает смирение.
Заходил ко мне раз прорицатель, вытирая пот с лица.
Образ гонца. Сразу к делу:
— Вот что. Я предлагаю сделку.
Говорю:
— Незачем.
И он, со всею серьёзностью, присущей богам и глупцам, начинает мне объяснять:
— За половину оставшейся жизни я подарю тебе возможность просчитывать каждый миг, жить размеренно, в своё удовольствие.
— Я этого никогда не умел и вряд ли уже научусь. — Отвечаю.
— Факир развлекает судьбу, он видит грусть в тебе.
— Я часто грущу, что же необыкновенного в этом?
— Он не ошибся.
— Это ты — ты! — Наивный протест. — Никакого «он» нет.
И прорицатель грозит:
— Уважай духов, даже, если ты в них не веришь.
— Хорошо. Но какая мне польза от вашего предложения?