— Ха! Стремишься извлечь выгоду…
— Я готов сейчас же распроститься с каждым мгновением в жизни, что мне и так опротивела. Не собираюсь я и пытаться получить наслаждение от холодных расчётов. Пусть в том для меня — благо.
— Неужели?
— Чем быстрее опустят крышку гроба, тем проще мне будет дышать.
— Левая рука, не исповедуешь солнце.
— Оно уже за горизонтом.
И он вышел, ничего не ответив.
А я сидел, запинался, как элегантнейший манекен, напоминающий человека.
Предсмертные муки будут самыми радостными атрибутами простоты: когда не надо ни о чём думать, ни о чём сожалеть, — да, а ещё я буду счастлив, потому что мне не придётся больше разочаровываться.
И белая простыня, как мягкий саван, пропитанный надзвёздной пропастью, с её чистосердечным теплом, окажется единственным ближним, который уже не предаст, не обманет, не откажется впитывать слёзы. Остывающее тело на границе бытия, — вот безупречный натюрморт.
Седой фонарь шатается, осколок серебристой луны. Самозабвенная красота предметов с нулевым знаком без позитивного означающего, полная оторванность от тщетной попытки излить экзистенцию и, вместе с тем, откровенность.
Искатель истины, грезишь ли о том, что отколются образы тьмы, и ты обнаружишь алмаз? Глупец, ты ещё не можешь отличить грифельное светило от угля впотьмах. Что же, это всего лишь изомеры. Наивная картина мира!
Не можешь разглядеть суть, потираешь глаза — и не видишь зияющей истины. Что ж, сетуй теперь на очки, как делаю я. Только помни о том, что все ошибки — за тем, чтобы падать и возвышаться попеременно. Удивительная перспектива.
О, как говорят, что это дураки учатся на собственных ошибках, — на самом деле, это величайшие мудрецы. Любой эмпиризм — лучшее, что в состоянии дать общество индивид. Но, обязательно ведь и просить чего-то взамен. Образа боли, страданий и, к тому же, таланта, тускло мерцающего, как огарок свечи.
Больше — скованный цепью. Инхоатив и инцептив — свидетели тщетности, бесполезных притязаний прообраза и языка на социальное благо. Порыв и неотступность, когда дурные сны слиты в кошмары, а грёзы скрывают истому.
Но мстить, воздавать? Действительно, выходит, что человек зол от природы. В борьбе ид и эго — последнее никогда не одержит верх. Остаётся любоваться тлеющем угольком. Грядущий трепет, рваные швы, — и кровоточащая рана, как седьмая печать.
Еретики молчат. Лишь агнец блеет: «Горе нашему дому».
Мой персональный ад мне гораздо ценнее, чем окружающие в иссиня-красных тонах. Ещё идиллия — соитие двух бездн; обе немного схожи с тобой.
Пусть пепел напомнит ветру об изящности камня. Кто хоть раз получил истинно-намеченный идеал? Кто успел им насладиться, с избытком релятивных толкований о прочих возможных?
Да ведь и солнце просит пощады! Пламя хочет остыть, облако звёзд — окунуться в туманность, река — сменить русло, разметь берега и, конечно, стать бурей. В сущности духа — культурный концепт — с намерением повлиять на бытие-для-себя.
Утренняя заря, необходимо титаническое усилие, чтобы отвести взгляд, а некоторым — просто взглянуть. В представлении о частности личности столько противоречий!
Идея, рефлексия, воля и более мелкие звенья, говорящие: «Общий», — звено. Да, внутри каждого пространства — свой каземат; извечно-квадратная форма и однотипное устройство, — как подтверждение скованности, ограниченности.
Пытая сознание, — биться о стену, разбиться о стену. И не мечтать большем, в том — нет ничего, достойного пения звёзд. Потому что так звучит свобода и петля — концепты, к которым всегда стремился мученик, опьянённый и грубый.
Теперь всё делается проще… быстрее…
Вспомнить аллюзию на заточённый этос. «За закрытыми дверями» Сартра — обобщённая вечность, и слились в ней — камера-обскура и зеркало искусства. Будто в перспективе увидеть царя, тирана, вождя.
Влечение к смерти и общественная воля равноправны и недоказуемы, но ведь, созерцая великое око в палящих лучах, хочется думать, что оно, пожалуй, аспект чьей-то воли. Иначе, homo fictus, — никаких сожалений.
Материальное воплощение как средство поддаться идиллии смертных. И в центре — краткий миг, догадка первичного эйдоса о самом себе. И тот, кто сумел избавиться от стереотипов и воззреть хотя бы со стороны — уже заслуживает бурных оваций того же небытия.