Моя Агония, ты бы хотела уйти вместе со мной, порадоваться бесцельному дню в последний раз? — Так, чтобы мир содрогнулся, и сами боги поклонились бы нам? На фоне — розы, цепи, Данте. И великолепное ничто.
Я давно растворился в своём экзистенциализме, — настолько, что слился с облаком пыли, — развеялся. Но ведь именно из этой пыли выросла крепость, на которую теперь многие смотрят с оглядкой. Заря — это боль, это боль, это боль.
Я ещё не знал лучшего мира, не мог. Но мечтал прикоснуться! Печать сознания подавляет образ. Словно художники, раскрывая для себя новые оттенки, мы начинаем разбираться в тональностях. О, и идея — звено формы и предназначения.
Для закрепления в потоке отчаянья нужно освободиться от узников тьмы и перестать развлекать судьбу. «Date obolum Belisario!» Это не значит, что следует отказать чреде опасностей, добывая великолепные трофеи. Ничего не имеет узник в обскуре, ведь он не создаёт чудес в своём беспамятстве.
И бегущий от смерти, теряет удовольствие от жизни, отбрасывая довольно длинную, но незначительную тень. Без божества, — несодержательных законов извне спектр шире стократ, за ним — горизонт. Бездушное небо пророчит нам скоротечность и мрак.
Без избавления, равно как и без возможности сожалеть.
Скажи, Агония, чего же ты хотела и о чём мечтала? Неужели в нашем Царстве было недостаточно способов, чтобы лишить тебя мук и чувства отчуждённости? Или это всего лишь я, слишком далёкий от твоих сокровенных желаний?
Если бы научилась заранее уходить от ответа, проявляя большую заинтересованность. Но ты всегда молчишь, и эти кости — станут залогом тишины. Они — твой дар и проклятие.
Не бойся входить в склеп. Забытые могилы поросли мхом, но их общество лучше, чем иная встреча со мной настоящим. И я рассуждаю смело — потому что не вижу тебя воочию… но представляя, как ты лелеешь мой оголённый череп, я оставлю витиеватость и буду говорить прямо. «Potius sero quam nunquam».
Голос и эхо:
— Намеренно. — Голос.
— Зря. — Эхо.
— Нельзя отказать.
— Более чем.
— Я глашатай рока и вестник конца…
Спросишь, почему эти строки беспричинно пугают (и манят) тебя? Почему они написаны кровью? — Я посчитал, что будет символичнее показать вселенную в красных тонах, чтобы хоть как-то загладить вину пред тобой.
Немалая доля. Но я жадно глотаю воздух, пытаюсь описать то, что никогда бы не смог произнести вслух — надеясь, что на в этой метафизической оболочке наши души сольются в поток.
Скажешь, сделал свой собственный выбор? Но вспомни день гнева и представь, что мы могли бы сказать другу, сбросив мучительные цепи, отойдя от условностей и заручившись бескрайним доверием:
— Агония, сегодня мой праздник.
— Какой? — Говоришь.
— Праздник боли, когда необязательно лгать и притворяться кем-то ещё. Можно отложить маски предателей, спасителей, узников, мелких политиков бытийных склок и просто отступников. Настоящее счастье — дышать без ощущения грязи во рту, как будто радуешься самой муке и скорби. И обретаешь расколотый образ, оставаясь вполне осязаемым для визави.
— Считала, тебя не привлекает фрустрация. Впрочем, о многом бы ты хотел поговорить… со мною?
— О да! «Accipe, dum dolet...» Но время не ждёт. Поэтому, — только о главном.
— Я слушаю.
— Помнишь, ты посадила камелии?
— Да, они уже расцвели.
— Погуби.
— Кого?
— Жизнь. Ради меня. Сорви цветок и приложи к остывшему сердцу.
— Что ещё?..
— Прислушайся. Если не бьётся — иди. Если… если оно загорится — вырежи, положи рядом с собой — у постели и, засыпая, расскажи о своей настоящей любви, о горе.
— Дьявол в деталях. Но что оно, — ответит?
— Несомненно. Оно расскажет о непрерывном страдании, научит легко переносить неудачи и злодейские шутки Ликурга и Мома. Оно точно не станет тебе угрожать и порицать за то, что ты не приняла в истоме — его бывшего владельца, ни разу не дала почувствовать себя живым, перманентным источником света. Но, кто знает, может быть в том и высшая милость?
— Конечно!
И ты бы молча ушла, соглашаясь с моими условиями.
А я бы остался во тьме.
И сейчас я смеюсь, при мысли, что ты, читая эти строки, так и поступишь. Но, когда твои глаза пробегут мимо ещё одной — и остановятся на заключительной фразе, я, переводя взгляд на кроваво-пепельный месяц, схвачу рукоять и быстро проведу наточенным лезвием — без тени сомнения.
Гончаров А.С.
2020