Желая довести свою затею до конца, Беатриче вывела сестру из дому и потащила на стройплощадку. Умберта, еле ковылявшая на высоких каблуках, была похожа на девочку, которая играет в большую тетю. Неуверенная, слегка раскачивающаяся походка придавала ей еще больше очарования. Она чувствовала себя глупо, но не хотела огорчать Беатриче, которая давно так весело не смеялась. По лесам деловитые, как муравьи, ползали голубки Руджери, орудуя кистями. Свесив мощные ляжки с лесов, Антуан размазывал мраморно-серый колер по колонне Траяна. Блондин Морено напрягал трицепсы в неизменном ритме, наколотый на спине зеленый дракон двигался, как в мультике. Изможденный Паскуале водил кисточкой по носу Тритона; под ним был безводный фонтан, и только солнечные лучи скользили по его безволосым голеням.
Беатриче выставила Умберту перед Замиром, как блюдо с фруктами или дичью. Юноша, красивший купол храма Гименея, увидев Умберту, оторопел, как будто заветная мысль, которая теплилась где-то на задворках сознания, внезапно обрела плоть и кровь. Умберта раскраснелась, поплыла, и от этого не было никакого спасения. Без обычного камуфляжа, маек и штанов на три размера больше, она чувствовала себя голой. Бежать было некуда. Замир подошел к Умберте и уставился на нее влюбленными глазами. Беатриче справедливо рассудила, что следует оставить их одних, и, хитро ухмыляясь, удалилась.
Они пошли по аллее, Замир в просторной белой рубахе, делавшей его похожим на клоуна, и Умберта в своем зеленом платьице. Она сняла туфли и пошла босиком; ощущение, что ее тянут за веревочки, как марионетку, исчезло.
Они разговаривали, прекрасно понимали друг друга, вместе им было хорошо. «Как странно, — подумала Умберта, — с кем-то сразу ладишь, а к другим испытываешь равнодушие или даже неприязнь». Она вдохнула запах его кожи, блестящей от масла. Надо было рискнуть, обнять его, приласкать, уронить на залитую солнцем землю. Движением легким, как дуновением крылышка бабочки, Умберта прикоснулась к подбородку Замира. Эта белая рука немедленно ввела араба в ступор, он ничего не мог с собой поделать. В памяти всплыла девица с блестящими зубами, которая пыталась соблазнить его в Мадриде. Воспоминания о том, как его пенис, крохотный, вялый, безвольный, болтался у губ любвеобильной испанки, неотступно следовали за ним. Замир не мог больше этого выносить. С рассеянным взглядом он отвел руку Умберты в сторону. Девушка опустила руку, пальцы горели огнем.
Чувствуя себя уязвленной, униженной, она глянула на Замира. Тот стоял неподвижно, будто обмерший от страха. Умберта тоже ничего не стала говорить. Молча каждый отправился восвояси: она к вилле, он на строительную площадку.
13
Артемизио, водитель с телевидения, устроился на ночь в мотеле с красной неоновой вывеской. Рассвело, но с маленького балкона в номере ему были видны только стандартные коробки домов. Ночной портье в ответ на вопросительный взгляд указал ему спуск к морю за домами. Артемизио побрел по узкой аллее, усаженной соснами и кедрами. Его четырехлетняя дочурка Ирэна здесь непременно бы ведро орешков набрала. Водитель раздавил камнем один, вытащил ядрышко и сунул в рот, но вместо вкуса детства ощутил только запах гудрона.
К морю он шел скорее, чтобы отметиться. Волны казались ему серыми и вялыми. Усевшись в баре со столиками, доходившими до самого пляжа, он подождал, пока пробило восемь. Дешевый костюм из синей синтетики и серый галстук забликовали на солнце. От нечего делать он поскрипел песком под ботинками.
Артемизио, водитель с телевидения, был привычен к долгому ожиданию. Однако сегодняшнее задание ему особенно не нравилось, и поэтому время тянулось мучительно медленно, даже газету он уже прочел несколько раз. Мысль о том, что целый день ему придется провести с этой парочкой, портила настроение. Макнув в кофе рогалик, он небрежно сунул его в рот.
В восемь двадцать семь Артемизио припарковал синюю «ланча тема» перед отелем «Эксельсиор». Увидев две эти противные рожи на красном ковре лестницы, он едва сдержался, чтобы не проехаться по ним новыми покрышками, но, как обычно, скроил любезную, готовую к услугам физиономию.
Он называл эту парочку ночными пуфиками, потому что они вели на телевидении культурную программу, которая выходила в полночь, и они действительно напоминали пуфики: он — очкарик в шляпе блином, она — фурия в строгой блузке и длинной юбке. Они цедили слова и пыжились со всезнающим видом, всячески подчеркивая свое превосходство. Глазки женщины-пуфика гневно впивались во все, что она находила неправильным. Ее половую принадлежность выдавала только маленькая грудь с глупо выпяченными сосками. Очочки скользкого, двуличного, ядовитого, как гадюка, мужчины-пуфика служили овальной рамкой его высокомерному взгляду.