Голубки выстроились в цепочку и начали передавать друг другу банки с берлинской лазурью. В ритме звучащей музыки каждый, словно уличная девка, старался выставить напоказ какую-нибудь аппетитную часть тела, кто плечи, кто зад, кто руки, чтобы понравиться Руджери и попасть в его спальню этой ночью. Но архитектор за поднятыми стеклами джипа был погружен в свои мысли.
Замир сделал первый мазок новой краской. Цвет был гораздо более насыщенным. Раскинув перед собой карту звездного неба, юноша первым делом изобразил созвездие Андромеды. С высоты лесов он заметил, что банки с краской выстроились ровным кругом, и подумал, что это доброе предзнаменование.
Баобаб привык к жизни на вилле. Обстановка больше не казалась враждебной, и в жаркие часы ему даже удавалось прикорнуть. Для такого великана отход ко сну был нешуточной процедурой. Нужно было отключить соединения с ветвями, сосредоточить всю энергию на сердцевине, утихомирить ее с помощью целенаправленного гипнотического воздействия, и только если все это удавалось, баобаб засыпал. Во сне его кора издавала легкое сипение, древесный храп, который смешивался со стрекотанием цикад. С самых высоких веток в небо, подобно мыльным пузырям, устремлялись дремотные видения великана, в которых можно было различить то золотистый плод, то симпатичную ветвистую подружку, то красный закат в Сенегале… Но не только мысли о прошлом обуревали баобаб: иногда в его снах появлялось нежное личико Умберты, которая ласково гладила грубую кору.
Этим утром его внезапно разбудил стрекот вертолета, который приземлялся в саду виллы. Напуганный противной ревущей стрекозой, баобаб сразу помрачнел.
На фоне вековых деревьев вертолет телевидения казался игрушечным. Когда машина с оглушительным рокотом спланировала над головами собравшихся, все разглядели молодого пилота в огромных очках со светоотражающими стеклами. Вертолет взмыл в небо над виллой и продемонстрировал настоящий танец с непредсказуемыми па: он пикировал на самую верхушку колонны Траяна, затем медленно подбирался к храму, зигзагами скользил между статуями, внезапно устремлялся к облакам и практически исчезал из виду, но затем вновь появлялся над декорациями, выписывая круги в воздухе.
Пилот вертолета искал для съемки самые неожиданные ракурсы, которые должны были придать главному эфиру дня магический оттенок. Его приземление в саду вызвало бурю эмоций, особенно у рабочих, которые все бросили и сбежались поглазеть на пришельца с небес. Из вертолета вышел капитан Антонелли, загорелый, в просторном серо-зеленом комбинезоне с множеством карманов. Закатанные рукава давали возможность полюбоваться татуировкой, которая свидетельствовала о его любви к приключениям. Сняв солнечные очки, капитан засверкал огромными фисташковыми глазами.
Антонелли, пилот телевизионного вертолета, был неотразим, как герой комикса: красивый и мощный. Беатриче уже давно чувствовала себя неуютно в роли затворницы. Увидев Улисса, причалившего к ее одинокому острову, принца на белом коне, она едва не подпрыгнула, подскочила к нему, пожала руку и увела от нескромных голубков Руджери на виллу.
В честь пилота быстро приготовили импровизированное угощение: ветчину, хлеб, ломтики замороженной дыни. За столом между Беатриче и Антонелли состоялась дуэль взглядов, которую оба прерывали только для того, чтобы подкрепиться и жадно отхватить очередной кусочек времени, отделявшего их от желанного уединения.
Влажная жара вибрировала от стрекотания цикад, о легком дуновении ветерка приходилось лишь мечтать. Наконец пилот откинулся на стул и как бы между делом обратился к Беатриче:
— Не хотите посмотреть на виллу сверху? Может, я не заметил какой-нибудь живописный уголок, а вы бы с вертолета мне его показали…