Альфонсо проезжал мимо на велосипеде. Хорошо накачанные шины заставляли мелкие камешки разлетаться в стороны. Садовник хладнокровно посмотрел на распростертое тело Замира. Наверное, араб упал с лесов или с лестницы и расшибся. Альфонсо не позволил себе ни капли сострадания к животному, из-за которого погибла целая березовая роща. Так ему и надо, решил он и поехал дальше. Замир пытался позвать садовника, но из горла выходил только хрип.
Он попробовал подняться, мозг пока еще отдавал команды, но ни один мускул уже его не слушался. С ужасом он ощутил неимоверную тяжесть собственного неподвижного тела и лишился чувств.
По дороге на виллу гуськом следовали три огромные фуры: с режиссером и его ассистентами, с электриками и со звукооператорами. Вместе со своим скарбом они напоминали кочующий цирк. Сверчки перестали скрипеть, и только пара цикад решилась бросить вызов гулу моторов. Сорока-воровка планировала над режиссерским грузовиком. На крутом повороте перед въездом на виллу Каробби к сосне было прикреплено круглое зеркало, в котором вот уже сорок лет отражалась дорога. Один из пульманов толкнул его бортом, и угол зрения зеркала круто изменился. Отныне оно видело только небо, верхушку кипариса да изредка белый след пролетающего реактивного самолета.
Караван припарковался за сценой, и из машин с предельно независимым видом высыпали техники в черных очках, с большими и очень большими животами, с самоуверенными, целеустремленными и высокомерными физиономиями. Немедленно назрело противостояние с голубками Руджери, которые уже не одну неделю работали здесь и считали эту территорию своей, знали все ее потаенные уголки, запахи, сквозняки и шумы. Они близко к сердцу приняли вторжение людей Марко Болди. Телевизионщики лезли во все щели бесцеремонно, как колонизаторы, ни с кем и ни с чем не считались. Они, словно штурмовики, обрушились на декорации, все передвигали, грязнили и царапали. Назревала перепалка, и тогда Болди приструнил своих людей, а Руджери отпустил голубков до вечера с площадки.
Режиссер, раздувая щеки и расставив ноги пошире, следил за техниками, которые тянули провода. Рядом за приготовлениями наблюдал Руджери в черной тунике и широкополой соломенной шляпе. Он знал, что Замира в тяжелейшем состоянии срочно увезли в больницу. Ему было горько, как будто все то, что он придумал, то, что сейчас происходило, на самом деле не должно было выходить за границы его больного воображения.
Царящая вокруг сумятица вывела баобаб из добровольной летаргии. Он проснулся в ужасном настроении, с взъерошенной кроной. Группка пришельцев, гудящих, подобно рою пчел, заполонила окрестности. Один из техников бесцеремонно залез на его ветку, чтобы установить среди листвы телекамеру. Баобаб решительно отреагировал на подобное нахальство. Он собрался с силами, сконцентрировал в себе таинственную энергию саванны, которую еще не израсходовал до конца, и простер ветви к небу, вызывая сильнейшую магнитную бурю.
Техники с телевидения попытались устранить странные помехи с помощью цифровых устройств, антимагнитных приставок, но на мониторе все равно появлялась подрагивающая картинка, красная равнина с длинными тенями на ней. Странно, что, когда камеру уносили подальше от баобаба, сигнал проходил нормально, но как только ее подносили к стволу, на экране вновь возникал африканский пейзаж с красным шаром солнца. Все это напоминало вторжение пиратского канала, и справиться с ним было невозможно.
Баобаб внезапно расчувствовался, роса потекла по коре, скользнула к корням, испарилась на экране монитора, который показывал кусочек его ностальгической грезы: равнину, Сенегал, другие баобабы. Великан вновь почувствовал себя тут чужаком, у него не было ничего общего с этой землей. Вздохнув, он снова погрузился в летаргический сон.
Карета «скорой помощи» пересекала мосты над обезвоженными, иссушенными зноем реками и ручьями с дном, покрытым сухими ромбиками растрескавшегося ила, зеленели одни только камыши. Поблекшие от засухи деревья делали пейзаж осенним, грязная белая пыль толстым слоем покрывала километры черного асфальта. Опущенные зеленые жалюзи, стеклянные двери с занавесками в мелкий цветочек, веранды с разбросанными по столикам пластиковыми стаканчиками, кошачья морда с желтыми глазищами, огрызок инжира, бегущие по небу провода, — через маленькое окошко «скорой» перед глазами Замира мелькали разрозненные кусочки жизни. Он поискал глаза Умберты. Рядом всплыл лик цвета берлинской лазури, источающий любовь. Замир протянул руку к колену девушки, мучительно собрал последние силы, сжал его и умер, даже не подумав о том, что умирает.