Когда мы возвратились на мельницу, Васило Дымский, примостившись на ящике, стругал рубанком почерневшую доску. К крылу ветряка была привязана лошадь с повозкой. Прокоп, стоя на коленях, рылся в ящике, находил гвозди и складывал их. Я тихонько подошел, остановился так, чтобы он меня видел, но нарочно не произносил ни слова — хотел вынудить его заговорить первым. Скоро он так и сделал:
— Хороним бабу Русю… Нужно обмыть ее, вырыть могилу…
Прокоп Лядовский посмотрел долгим взглядом в мою сторону, даже кашлянул, чтобы обратить внимание на свои слова; по-видимому, он чего-то ждал от меня.
Известие о смерти бабы Руси почти не поразило меня; в моем сердце весь день жило какое-то тревожное предчувствие. А Прокоп, должно быть, думал, что я заплачу, и приготовился меня утешать. Между нами возникла мучительная неловкость, стало просто невмоготу. У меня сперло дыхание, и я вместо того, чтобы заплакать, впервые за последние два дня надолго закашлялся. Прокоп, наверное, испугался, вскочил и давай гнать на меня руками воздух. Я так зашелся кашлем, что, видно, посинел; у меня закружилась голова, я упал и начал рвать на себе рубаху. В этот миг я воочию увидел свою смерть и почему-то нисколько ее не испугался, хотя в нормальном состоянии мысль о смерти всегда страшит меня. Думаю, потому я не испугался, что умереть мне довелось бы в родном углу, там, где обитали мои предки, где жили мои отцы и деды. Дома, говорят, и умирать легче. К тому же скончался бы я в день своего рождения. Деду Лукьяну судьба, как нарочно, отсчитала ровно семьдесят лет, день в день, и умер он (даже сравнивать страшно), как мудрый грек Платон, в день своего рождения, только не на той кровати, где родился, а в лодке, как, собственно, и желал. Если б о таком совпадении узнали суеверные мокловодовцы, непременно усмотрели бы тут знамение, принялись бы искать некое многозначительное объяснение, важную причину. Во всяком случае, долго держали бы это в памяти, вели бы разговоры…
Когда меня отпустило и я, смущенный, поднялся с земли, передо мной на телеге лежала баба Руся. «Нужно обмыть тело и вырыть могилу», — вспомнилось мне. Вырыть могилу я, конечно, мог, а вот обмыть мертвое тело — нет. Тем более что, по обычаю, у нас это делают женщины.
Сердце у меня забилось, я не желал ничего, кроме как увидеть Олену. Предчувствие, — а я доверяю предчувствиям, — определенно говорило мне, что и она хочет меня видеть. И да простит меня баба Руся за то, что я мало думал о ее похоронах: я хотел поцеловать Олену прежде, чем она подойдет к повозке…
Господи, я еще могу думать о поцелуях, когда надо… копать могилу, обмывать тело. Впрочем, затем я и зову мою Олену. Она женщина, ей, по обычаю, и положено обмыть бабу Русю. А могилу… могилу я сам вырою. Пусть Прокоп покажет где. Но он не показывал. Взяв лопату и не промолвив ни слова, будто знал, что за ним и так пойдут, потопал в своих огромных башмаках по густой сочной зелени, а за ним стелились запахи разнотравья.
Я был уверен, что Прокоп, хотя и наговорил Олене, будто я слишком отчаянный, относится ко мне с явной симпатией. За что — неизвестно. Что же касается меня, то я ценю его за одну особенную черту, ее трудно определить: как ни скажешь, все равно будет не точно. Это нечто похожее на «деятельный покой», если, конечно, между двумя словами — «деятельный» и «покой» — существует логическая связь. Каким бы ни было душевное состояние Прокопа, он всегда полон жизненной энергии, точно брошенное в землю семя. С ним, к примеру, бессмысленно бороться с позиции силы: не унизится ни перед кем, кому угодно себя покажет. Принципиальные разногласия с Прокопом можно разрешить либо в честном споре, либо на дуэли (жаль, что теперь не в моде дуэли, — меньше было бы подлости). Я начинаю понимать Прокопа Лядовского, только не знаю, постигну ли его суть до конца. Удивляет другое: каким образом я поверил в него? (В кого верю, тому предаюсь — формула души.)
Прокоп не позволил мне, страдающему удушьем, рыть могилу — сам кряхтит, правда, под моим наблюдением. С каждым взмахом лопаты мягкий песок оседает, стенки могилы то и дело обваливаются, выступает мутная вода. Следовало бы копать выше, где более твердая почва, да увидят люди, поднимут шум: ведь в Мокловодах уже два года запрещено хоронить.
Продолжая копать, Прокоп наткнулся на свежую… могилу. Мы поняли, что в ней лежит дед Лукьян (выходит, баба Руся несла ему миску с каким-то варевом и кружку с неведомым напитком, чтобы справить тризну). И мы решили: пусть лежат рабы божьи Лукьян и Руся Шалеги рядышком, в заросшей зеленью Журавлинке, в древнем русле Сулы.