«Почему ты, — спрашивают, — не стонешь?» А разве мне полегчает, коли я стонать буду?.. Терплю молча. Что хочешь со мною делай — терплю. Такой уж уродился…
Другие говорят: это у тебя от старости, кровь, мол, застоялась. Все может быть… Потому что вот, например, читаю, читаю… Только начну соображать, что к чему, — хвать! — ни с того ни с сего забыл. Все начисто из головы вылетело, будто и не читал… Нас с Терешкой в одну осень брали в солдаты, так ведь он еще не забывает. На заседания в галстуке ходит… сморкается в носовой платочек… по вечерам, вижу, выпивает, иной раз и дважды за вечер выпьет… Сначала-то председательствовал, а после Сталина кладовщиком заделался… Мне в Сибири в госпитале деревяшку примеряют, а он целый воз одежи с войны везет. Такое не каждому приснится…
А третьи толкуют: от дурной, дескать, жизни и люди дуреют… Вспомни: за весь свой век спал ли ты хоть раз в постели?.. Коли не в окопе — значит, в желобе. День и ночь, день и ночь… Как же тут спать в постели, ежели на току хлеб лежит, ничем не накрытый? И Мандрыкины лошади топчут его… И воробьи тучей вьются, разносят. Терешка-то не нагнется подмести… Вот пусть только хлеб заберут… пусть только вывезут — тогда-то уж заберусь в постель. За всю жизнь отосплюсь. Еще как отосплюсь… Бока пролежу!..
Трудно сказать, сколько я дремал и наведывался ли ко мне за это время дядько Антип, но, как бы там ни было, больше лежать было невмоготу: от холода окоченели руки и ноги, и я открыл глаза.
В пропитанном влагой мраке — где-то в небе и где-то на земле — стонали моторы, на ощупь двигались машины. Еще не все улеглись спать. То там, то сям из маленьких окошек падали на завалинки сонные красноватые блики — свет керосиновых ламп, оставлявший во тьме бледные пятна.
Я поискал взглядом нашу хату, но отсюда ее совсем не было видно — заслоняла хата дядька Антипа Лемешки и его разросшийся вишневый сад, оплетенный дерезой и хмелем, который уже никто не собирает. Вспыхивал огонек папиросы «Памир» — дядько до сих пор топтался на току: обкладывал досками бурты ржи, прижимал кирпичами брезент. Однако усталость, наверное, взяла свое, и он, весь мокрый, окоченевший, еле переставляя ноги, притащился наконец ко мне. Поставил сбоку метлу. Дрожа от холода, протиснулся в сторожку на помост.
— Тебе тут хорошо?
— Лучше не надо.
— Оно и видно, — улыбнулся дядько Антип и, словно извиняясь за холод, продолжал: — Пока одним делом занимался — другое приспело… Кто там, думаю, слоняется по берегу? Оказалось, моя Марина. Наваждение какое, что ли, — никак не попадет ко мне… Хотела по обрыву, над заводью, а забрела в чапыжник… Сними вон кружку с гвоздя, — показал он мне за спину, на противоположную стену хибары, а сам достал из-за пояса… термос.
«От сына», — подумал я.
Дядько Антип продолжал:
— Наливай и пей. Марина принесла. Еще теплое.
Я согрелся напитком из вываренных вишневых веточек.
— К сыну съездили? — показал глазами на термос.
Будто не слышал. Молча понурился — нет…
Мне пора было домой, давно уж пора, я засуетился, заспешил.
— Может, не пойдешь? — Дядько Антип стаскивает с головы промокшую накидку, начинает затыкать ею щели в той стене, где я лежу скрючившись, прижимается бородой к моему лбу. — Скучно одному…
Он копается в потертой пачке «Памира», ловит, ловит — никак не вытащит папиросу онемевшими пальцами.
— Идите спать, — говорю я неожиданно для себя. — Средь бела дня ведь не ляжете, а сейчас выспитесь… Я посторожу… Ну, ей-богу, ложитесь, — от всей души предлагаю я ему, а сам пытаюсь поймать его взгляд.
Но дядько Антип глядит себе под ноги — видно, мое предложение повергло его в замешательство, — наконец поднимает глаза, долго смотрит на меня и качает головой: не пойду, мол, не нужно. «Разве можно? Шутишь ты, что ли?» — словно вопрошает вся его настороженно замершая фигура.
— Меня, скажу я тебе, никогда в жизни не подменяли, сколько лет тяну за двоих. С тех пор как дезертировал Мандрыка. Не было случая, чтобы кто-нибудь сжалился надо мной (хотя, по правде сказать, не люблю я, когда жалеют), — ни тогда, когда руки всё могли, мускулы так и играли, ни нынче… когда то время будто в тумане видится. Не след и тебе за меня заступаться: еще кипит работа в моих руках, дело привычное…
— Не бойтесь, я сделаю все, что надо… И лошадей Мандрыкиных прогоню… брезент досками и кирпичами придавлю… весь ток к утру подмету.
— А я тебе слив… или коробку муки за это, — растроганно, все еще не веря, как будто нельзя поверить таким словам, говорит дядько Антип. Взгляд его проникает мне до самого сердца… Ну дитя, да и только, ребенок, которого погладили по головке, но который не знает, как поведут себя с ним дальше…