Я то и дело выбегал на шоссе, энергично жестикулировал, показывая на дядька Антипа, который, скорчившись, сидел у дороги. Автомобили проносились, чуть ли не задевая его ногу, разбрызгивая талую воду, но ни один не остановился. Я не терял надежду и упрямо «голосовал». А когда оглянулся на дядька Антипа, то прямо-таки испугался: глаза у него были закрыты, голова свесилась на грудь. Я подбежал. Наклонился, прислушался. Он, глубоко дыша, сладко спал. Видно, уморился. Я смотрел на него и радовался, что он спит. Если спит — значит, отдыхает, и у меня отлегло от сердца…
«Вот вывезут с тока хлеб — тогда и высплюсь. Еще как высплюсь!..» — промелькнуло в голове и полетело в Мокловоды на ток.
…Да, как раз тут стояла сторожевая будка с помостом, застланным лежалой соломой.
А дядько Антип, говорят, подался искать село, где есть речка. Хочет купить себе хату в таком селе.
Групповой портрет
О ком бы мы ни говорили, куда бы он ни водил меня или куда бы ни советовал сходить самому — всегда мой наставник Прокоп Власович Лядовский, спасибо ему, обещает мне скорую встречу с Оленой. «Все сбудется, имей лишь терпение, — говорит. — Ты возьми в толк, что она (Олена по настоятельной просьбе гидростроителей временно у них продавщицей) не сидит на одном месте, разъезжает со своей походной палаткой по всей округе: сегодня в Качале или в Воинцах, завтра — в допотопных Ялинцах или даже в Жовнине (какие там ярмарки! за день не обойдешь, разве что поменьше сорочинских). Встретитесь, а как же. Кабачкивна тоже ждет не дождется. Ты насобирал не так уж много, чтобы приступить к задуманному, — поднакопи того, что составляет духовное в человеке, поднакопи — оно никогда не лишнее…»
Читатель давно понял, чего добивается автор: чтобы главным действующим лицом нашей книги непременно стал Прокоп Лядовский. Но из этого никто и не делает секрета. Почему именно Лядовский? Трудно ответить на этот вопрос так, чтобы всем стало понятно. Однако нельзя не признать: сама должность бригадира (а Прокоп на ней всю жизнь) такова, что ее обязан занимать человек серьезный и очень умный. Я не раз видел Прокопа в деле. Знаю, во что он верит, как относится к природе, к людям. Я не раз смотрел ему в глаза, слышал, как он говорит, как поет. Мне было очень важно узнать, каким образом он выражает свои мысли, чувства, даже его интонации многое открыли в нем, и я пришел к выводу, что Прокоп вполне заслужил вести основное действие этой книги. Он весь открыт, точно ребенок, который, как известно, проявляет себя в любых обстоятельствах: когда играет и плачет, когда здоров и болен, когда одинок и когда на людях.
Могу повторить лишь то, что говорит о Прокопе Лядовском любой и каждый на нашем хуторе:
— Прокоп — движущая сила мокловодовской жизни.
А Васило Дымский, человек глубоко нравственный, без колебаний утверждает:
— Он — настоящий большевик, хотя, конечно, не ангел, как и всякий гражданин в «неангельском» обществе.
Прокопова хата будто вросла столбами в насыпь, сделалась ниже, но с виду была еще довольно крепкая и казалась не меньше Машталировой, которая стояла через дорогу, окнами в заднюю стену Прокоповой. Во дворе разные постройки, в леваде колодец, и все обнесено густо плетенным из тальника тыном с перелазами на все четыре стороны и с воротами. В зарослях калачиков, ромашки и подорожника угадывалось кружево протоптанных когда-то тропинок — к амбару, в леваду, к колодцу со срубом, к хлеву, к загончику без дверец, где валялись остатки разобранных на топливо яслей. Под тыном расползлась лебеда, на солнечной стороне она уже доставала до завалинки. Если еще с неделю постоит теплая и влажная погода, сорная трава поднимется выше желтой полосы, окаймляющей низ хаты.
Таким был этот двор и тогда, когда во второй половине Прокоповой хаты — по доброй воле хозяина — разместился детский приют.
Стены почти гладкие, лишь кое-где осыпалась побелка: баба Руся последний раз белила на спас в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. За хатой доживает свой век старая осина. Собственно говоря, жива она только с одной стороны, только там ласково шелестят мелкие зеленые листочки. А на усохшей ветви, которая смотрит на дорогу, на хату Машталира, висит одинокое гнездо ремеза. Видно, не этой весной его ладили и нет в нем сейчас хозяина. Над гнездом носятся крикливые воробьи, растаскивают его по травинке, каждую былочку тащат под соломенную стреху, не понимая своего безрассудства: завтра, вполне возможно, всю солому с хаты свалят на землю. Напротив печного оконца уже стоит наготове большая лестница — чуть ли не выше самой хаты.