…Люди обратили внимание на тучи птиц, носившихся за хутором. Они кружили тесным кольцом, с криком падали чуть ли не до земли и стремительно взмывали ввысь. Обеспокоились люди, пошли туда и увидели… настоящее царство диких трав. Столько и таких разных никогда не росло на этой песчаной почве. А присмотрелись — проросшая травами санитарная сумка с красным крестом. И догадались, поняли, что это благодаря птицам бушует тут разнотравье. Потом раздвинули травы — кучка пепла, тлен… А из-под него пробивается, розовеет маленькое деревце. Начали за ним ухаживать — дескать, что-то вырастет? Деревце быстро тянулось вверх, зеленело, кудрявилось. Скоро заметили, что оно не простое, а… фосфорическое. По вечерам светится, как свечка, все листочки на нем фосфоресцируют. И благодаря этому свету каждая травинка горит своим цветом…
Слух о свечке-дереве покатился от села к селу. Заговорили о нем все жившие на берегах Сулы. А скоро легенда перелетела через поросшие лесом острова, перемахнула все четыре реки (Сулу — Глушец — Бугаец — Днепр), достигла расположенных на той стороне Шабельников, Чаплища, Кырпивки, дальше — Стецивки, Чигирина. И поселилась легенда на Замковой горе, которую так любил «фельдшер с красным крестом».
Прокоп слышал, и не единожды, эту легенду. И каждый раз ее содержание и самый дух ее все сильнее волновали его, бередили душу. Так продолжалось до тех пор, пока, поручив родственникам свое хозяйство, он не пустился в путь-дорогу: пошел от хаты к хате, от села к селу, расспрашивая об удивительном фельдшере. И наконец пришел в Мокловоды. На околице остановился подле охмаловской дикой груши: сразу догадался, понял, что именно тут заели отца тифозные вши. Долго стоял на коленях перед фосфорическим деревом, но не молился — не знал молитв. Прижимался головой к стволу, и прикосновение холодноватой коры успокаивало его…
Я еще находился под впечатлением Василининого рассказа, его ритм и настроение еще владели мною, а она между тем перемыла посуду горячей водой и теперь собиралась с духом сказать мне, что ей пора на пастбище, к коровам. Мне тоже было пора уходить, но я медлил, не вылезал из-за стола: не хотелось будить Васила. Я смотрел на него, обводил взглядом хату и не мог произнести ни слова, хоть и понимал, что мое поведение покажется хозяевам очень странным, да и вообще нехорошо ничего не проронить на прощание людям, оказавшим тебе гостеприимство. Я извинился за свою неловкость, подумав, что сведений, полученных от Василины, вполне достаточно, и Васила втягивать в это дело вообще не стоит.
Мыслит Васило прямо и честно, но далеко в своих размышлениях не заходит — не дальше той границы, где начинается собственное понимание явления, события, факта или всего происходящего в целом. И все же мы не можем отказаться от показаний Васила — ведь он давнишний товарищ Прокопа Лядовского. Прокоп не чурается дружбы ни с кем, кто по своим нравственным качествам достоин этого. В молодости, как нам уже известно, Васило, сын пономаря, был активистом, старался проявить себя на общественной ниве. Может, даже подумывал, как Лядовский, стать руководителем. Но много ли на свете людей, угадавших свою судьбу? А кто не желает «сыграть роль»? А сколько довольных своим положением, ролью, которую отводит им жизнь? Чужое амплуа кажется наиболее заманчивым, кресло, которое занимает другой, — наиболее удобным. А кто удобно уселся, замечает еще более удобное местечко — и душит его по ночам зависть… И так постоянно, до конца жизни: «Вроде бы ничего не потерял, а приходится о чем-то жалеть». Лучше не поддаваться обманчивым соблазнам, и будет тебе хорошо хотя бы при мысли, что ты жив и здоров (как Васило).
Васило Дымский отрывисто произносит:
— Я ведь не со вчерашнего дня начал жить, пришлось поплавать на волнах времени, дуло и в спину, и в лицо, но вывешивать белый флаг пока что не собираюсь. Все, что думаю, что делаю, — ради жизни, не иначе.
Ты, наверно, замечал, насколько красивее наши плавни, когда их освещает солнце. То же самое происходит и с человеком, которого любят (мы с Василиной живем душа в душу). То же самое и с тем, кому мила его работа.
Молотили мы рожь на Гамальках. Молотьба для меня самый радостный праздник в году. И вообще я в селе — как рыба в воде. А вот Василина все куда-то рвется. Все ищет повод для недовольства, спит и видит перемены. Мне ничего такого не нужно, я сплю без сновидений. Нет охоты менять привычный образ жизни. Что получишь, что потеряешь? Как будешь жить, если уедешь из села? Чем дышать? Что слушать? Как говорить? Нет профессии, которая доставляла бы столько радости, как профессия «барабанщика» — того, кто подает в барабан снопы. Согласен со мной?.. Снопы ржи либо проса…