...дивчина в са-а-а-аду
Ягоды рвала! - Раз, два...
- Стой! - перебил прошкино пение Сундук. - С правой колонны по одному!
Когда со слободкой покончат, глядишь, и баню в другое место перенесут. А пока ничего, тут вот моемся.
В предбаннике было холодно. На полу лежала корочка льда и хрустела под голыми пятками. Лешка залез на скамейку, потеснил Мишку Майкенова. Тот кутал нос в отворот телогрейки и недоверчиво так на Лешку косился:
- Может, мыться-то не идти?
- Вши одолеют.
- И хрен с ними, с вшами. Зато воспаление легких не схватишь.
- В третье роте, вон, двое от чесотки слегли.
- Хилый народ пошел, - клацнул зубами Юрка Попов. - B войну не то было. Батя рассказывал.
- А у нас в ауле чабан есть, - продолжал ежиться Мишка. - Лет сто ему. Так в жизни не мылся. Говорит, это только сперва тяжело. А потом уж пойдет: грязь нарастет-нарастет - и корочкой отпадает.
- Фи! - фыркнул Филька-студент. - Средневековье какое.
- Бабу бы! - стянул кальсоны Юрка Попов. - Враз бы согрелись. Па войне, говорят, так и было. После бомбешки, когда в окопах намерзлись, обязательно какую-нибудь санитарочку строем трахали.
- А мне, когда замполит про войну толкует, - почему-то решил поделиться Филька-студент, - совсем не бомбы мерещатся. А что снова в такой же предбанник загонят, и волосики мои родненькие, как с барана какого-нибудь, к ногам упадут. А потом старшина кальсонами в морду пустит.
- Кальсоны - это хороню, - сказал Озолинын. - А то и без кальсон могут.
- Тоже мне, миролюбцы, - почесал в паху Юрка. - Если начнется, в штанах, без штанов - какая разница?
- Сами не начнем - не начнется, - сказал Озолиньш.
В бане было не лучше. Только что лед на полу не лежал. Пар стелился по потолку и опадал холодными каплями. Шаек как всегда не хватало, начались ругань и свара. Юрка Попов на кого-то грудью попер. Прибежал Сундук, стал орать, чтоб всем скопом не лезли, а те, что без шаек, пусть в предбаннике подождут. По желающих не было. Однако Лешка себе шайку урвал. Бухнулся на скамейку - забито, мол, место. Только на этой скамейке сидеть - зад примерзает, и Лешка первую шайку на нее вылил. Но пока за новой порцией кипятка к крану толкался - снова остыла.
- Неужели когда-нибудь как люди помоемся?!
- Кое-кто и помоется, - устроился на соседней скамейке Адамчик Ланг. Расстелил портянку и что есть мочи намыливал.
- Тут вечерком, когда банька прогреется, с пивком и водочкой мыться будут. Глядишь, и бабцов со слободки прихватят.
- Кто ж тебя вечером пустит?
- А я и не мечу. Просто к тому, что не всем тут хреново живется.
- А я, дембельнусь, первую неделю в "Сандунах" проведу,
- расплескал кипяток по скамейке Генка. - С утречка снаряжусь, мочалку и веничек - и пока не закроют.
- Вам в Москве хорошо, - окатил портянку Адам.
- А чего тебя замполит вызывал? - спросил его Генка.
- Ленин ему спать не дает. Где это вы, рядовой Ланг, читали, что немцам на Волге жить полагается?
- Ну а ты? - подсел Ванька Мергель.
- В пятнадцатом томе, говорю. - Адам выжал портянку и расстелил другую. - А тут гляжу, у него этот том на столе лежит, весь закладками позатыкан. Он его, небось, с утра талдычит. - Адам почесал в затылке: вот, мол, попался. - Но я ведь тоже не лыком шитый. А какое у вас издание, спрашиваю. А он - последнее, тридцатитомное - и от гордости чуть не лопается. А я ему, извините, мол, товарищ майор, у нас в деревне библиотека бедная, на новое издание денег нету. Так что я другое читал, что еще до войны выходило. Там пятнадцатый том - последний.
- Ты это правду, про Волгу? - Ванька Адаму даже мыла кусок отломил, а то он на первую портянку свое измылил. - Все пятнадцать томов, что ль, прочел?
- Ты меня за идиота считаешь?
- Так чего же тогда?
- А ничего. Он замполит, пусть и читает.
- Ха-ха-ха! - закатился Генка. - Ну, Адам! Так теперь его всегда Лениным шпынять можно. Ведь сколько бумаги извел! В жизни Ивану Федоровичу не осилить!
В предбаннике стало теплей. Лед растаял и под ногами хлюпала жижа. Лешка снова залез на скамейку и, прыгая через ворохи роб, добрался в свой угол. Там уже сидел Майкл.
- Хреновая баня, - расправляя бинты и подпихивая под них вату, ворчал он. - В увольнение пустят - в городскую схожу.
- Там денег стоит.
- Черт с ними! Надо ж раз в год дерьмо с себя смыть. Лешка натянул рубаху, кальсоны, и только сейчас заметил, что сапоги куда-то пропали. Он заглянул под скамейку.
- Не твои? - взял первые попавшиеся Майкл.
- Нет.
- А ты примерь. Вроде, целые.
Дверь то и дело распахивалась, покрытые гусиной кожей по лужам топали голые парни, прыгали по скамейкам, чертыхались.
- Бабу бы! - снова рыкнул Юрка Попов.
- Так берешь или нет?
- Не мои! - с озлобление повторил Лешка.
- А ты ори громче! - бросил сапоги Майкл. - До казармы минут двадцать топать. Или как Зоя Космодемьянская хочешь?
На улице уже стояла третья рота, дожидалась своей очереди. А Сундук все не мог предбанник очистить, мотался туда и сюда, орал, грозил всем губой, что завтра подъем на час раньше устроит.
- Сволочи! - хрипел он. - У своих же воруете!
В предбаннике остался один Филька-студент, никак не мог отыскать сапоги.
- Через неделю найдешь! - кричали ему.
- Бери, что оставили.
А оставили ему два здоровенных "говноступа", как прокомментировал Юрка Попов, этак размер сорок пятый, у которых при каждом шаге раскрывались рваные пасти, словно у аллигаторов.
- Это тебе не книжки читать! - изголялся все тот же Юрка. - Здесь, брат, ловкость пальцев нужна! В войну не то было!
- Равняйсь, бляди! - вконец озверел Сундук. - Правое плечо вперед шагом а-арш! И снова по "Бабьей слободке":