Маруся - раз, два, три
- Калина черна моя!...
Помылись, словом.
А в части поджидало известие: Борьку в холодную посадили. Лешка думал, Петька наябедничал, но оказалось - другое. Борька в город решил идти... И ладно б как все, через дырку в заборе, - а то напялил шинель, вещички сложил - и прямо на КПП. Мол, обрыдло мне все, и катитесь вы все к такой-то вот матери! Дежурным как раз Мешков заступил. Ничего мужик. И всю борькину блажь в шутку хотел обратить: иди-ка ты, парень, проспись, пока начальство не видело... - А Борька его еще дальше послал, и тогда рукопашная получилась. Кто-то в штаб позвонил, и оттуда Мартынов примчался. Мол, что это ты, Теплицкий, буянишь? И Борька, будто бы, поначалу утих, объяснять что-то начал. Что, дескать, не хочет он больше в армии оставаться, и, если закон такой есть, пусть его лучше в тюрьму посадят. А Мартынов про долг и защиту отечества... А Борька: что не хочет он никого защищать, и что долг-то - почетный. А он весь этот почет н гробу видел. И тогда Мартынов его "мордой жидовской" назвал. И Борька ему в челюсть въехал. Говорят, полчаса зубами плевался... Но врут. Лешка Мартынова видел. Пластырь на щеку нашлепнул. А зубы как были - все на месте торчат. Только Борьку все равно упекли. И крепко. Теперь ему не губа, тут срок ему светит. Батя так и сказал: судить его, сволочь, будем. Под трибунал отдадим. Что на родное отечество руку поднял.
Лешка обогнул штаб и задками, по снежным сугробам, прокрался к КПП.
Эту каталажку всего год назад своими руками построили. В нерабочее время, на добровольных началах... Мартынов обещал отпуск всем дать, что на десять дней домой пустит - а потом обдурил: притащил кондуит из штаба и давай в каждого пальцем тыкать: ты вот тогда-то в строй опоздал, ты честь плохо отдал, сапоги не почистил - и теперь за ударный труд я тебе все прощаю. Добрый, мол, сволочь. А старую каталажку по приказу сверху сломали. Это когда Ванька Мергель от крупулезного воспаления чуть концы не отдал. Трое суток на бетонном полу валялся. Ходил под себя. Даже пить не давали. Наскребет снежку с подоконника - тем и держался. После этого случая какой-то чин из Архангельска приезжал. Втык Бате сделал, а Мартынов лишний год в майорах дохаживает. И потому новое КПП в полном соответствии с буквой закона... Только этого закона Лешка в глаза не видел, а что и сегодня в холодной человека в гроб загнать можно - на своей шкуре знает. Пол, правда, деревянный выложили. Даже батарею поставили - всего на три секции, но и на том спасибо. Зато ж фантазия изуверская - приладили ее сантиметрах в семидесяти над полом. То есть, прижался - вроде, тепло, а на пол присел дуба дать можно. Окно-то без стекол. Ветер гуляет. Прикрыли железным листом и несколько дырок пробили. Летом еще ничего, а когда морозы ударят!... Вот и стоишь возле этой батареи. День стоишь, два стоишь - а на третий шакалом завоешь. Сам на губу запросишься. Но до губы Батя не всегда доводит. Губа уж это огласка, что вот в его части дисциплина хромает. А у него план и соцобязательства. Глядишь, звездочка к сроку не выгорит, премии в текущем квартале лишат. Да и вообще, солдат - он скотинка, ему пользу стране приносить надо, по двенадцать часов на стройке вкалывать - а наказать и своим средством можно. На то, вот, и праздник. Все равно без дела шатаешься - а тут тебе для ума и для сердца.
- Борь! - позвал Лешка. - Это я. Сигарету хочешь?
- Давай.
Борька прижал глаз к железу, потом палец в дырку просунул.
- Ч-черт! Да у меня мало.
- Хоть одну дай.
- На две.
Лешка хотел убрать пачку, по передумал.
- А-а! Все забирай. Спички тоже?
- Все отобрали. Даже ремень. Чтобы не удавился. Лешка бросил в дырку горсть спичек, отломал покрытый серой бок коробка.
- Теперь совсем хорошо, - сказал Борька.
- Да, - поддакнул Лешка. Потоптался, огляделся по сторонам - никого, вроде нету. - Борь, а зачем ты это?
- Что это?
- Ну, в город пошел?
- А так. Надоело просто.
- Нет. Я про другое. Ведь меньше года осталось.
- Чего меньше?
- Ну как же? Служить.
- Не-ет, - потянулся дымок из дырки в железе. - Служить мы всю жизнь будем. Здесь иль там... Помнишь, как в школе учили: "Нечего ждать милостей от природы. Взять их - наша задача"?
- И чего же ты взял?
- А свое. Что эти холуи отобрали.
- Да тебя ж теперь в тюряге сгноят.
- А хер с ними! - Борька снова приставил глаз к дырке. В свете фонаря, что качался над штабом, глаз блестел как новый пятак, будто только что штампанули. Поблестит, поблестит - и в карман, дескать, еще не приспело разменивать.
- Этот гад меня "мордой жидовской" назвал. Оскорбить вздумал. Мол, мы это как бы одно, а ты из дерьма какого-то слеплен. Только, дурак. За то ему в челюсть и двинул. Все мы тут из дерьма! А что я из другого - так даже приятно.
- А дальше-то что? - попытался заглянуть в дырку Лешка. Но в холодной было темно. Свет экономили.
- А ничего. Думаешь, мне сейчас плохо? Нет. Мне хоро-шо... В жизни так хорошо не было.
От казармы доносились крики. На улице стояло человек десять, переругивались, - но потом чего-то решили и двинулись к штабу.
- Да крепче держи! Упустишь!
- Я ее бензином обдал...
- Кусается, падла!
Впереди шагал Юрка Попов, что-то сжимал в рукавицах. А подле вертелся Желток. Лешка присел за сугроб, переждал, когда сгинут.
- Просто я одну штуку понял, - продолжал Борька. Лешка что-то там пропустил и старался теперь наверстать. Но было, в общем, понятно. А главное, говорил Борька как-то легко, совсем не злился, и было приятно его слушать. - Все это фигня, будто свободу как яйца высиживают. Тут уступи, там уступи, да еще поднатужься, чтоб легче терпелось... А на кой ляд терпеть? Ведь в клетку загнали - и в жизни не выпустят. Если в морду плевать позволяешь - могут в другую перевести, с телефоном и ванной, клозет чтоб французский... - да только одно, до гроба в этих клетках сидеть, пока ногами вперед не вынесут. И, может, смешно, но я о предках сегодня подумал. О моих, жидовских. Ведь от фараона - в пустыню ушли! От телефона и ванной - на верную гибель!...
И замолчал.
Лешка минут пять с ноги на ногу прыгал. Думал, Борька еще что-то скажет. Но мороз пробирал. И не хотелось Борьку бросать. Да и в казарму назад возвращаться...