— Андрей, я прошу тебя! Ну зачем?
— Не знаю… — Он отвал ее руки. Ну а как еще?
Она пошла за ним. Спрятав пистолет под пиджак, он подошел к мужчинам, все стоявшим в темноте у ручья, вошел в круг.
— Стой, сука, стой, тварь… — говорил тот, что держал девицу за волосы.
— Отпусти, — тихо сказал Андрей.
Они все смотрели на него молча, сдвинувшись кольцом.
— Она блядь, — сказал мужик, не выпуская ее волос.
— Чего ты хочешь? — Его толкнули в затылок не сильно.
Кто-то маленький потянул его за пиджак.
— Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?
— Андрей! — крикнула из темноты Таня.
Андрей медленно достал «Марголин», взвел затвор, вытянул его в руке, медленно отходя от них в сторону.
Они с удивлением смотрели на пистолет.
— Пошли, — сказал он едва слышно. — Пошли все тихо… Сейчас положу.
Они отошли, пятясь в темноту, встали там, дыша тихо. Андрей взял девицу за руку, повел в дом. Таня пошла рядом.
В комнате он закрыл окна, задернул шторы, сразу стал собирать вещи. Таня молча принялась помогать ему.
Девица села на стул, безучастно шмыгнула, смотрела на них равнодушно. Андрей закрыл чемодан, застегнул сумку, оглянулся, снял с вешалки мокрый купальник.
— Если хочешь, до города поедешь с нами.
— Не поеду я… — ответила она равнодушно. — Не хочу.
Андрей смотрел на нее. Таня подошла к нему, положила рукуна плечо.
— Ты хоть здесь побудь до утра, — сказала она.
— Чего я буду сидеть? У меня своя комната есть… — Она встала, взяла плечики со стола. — Я вешалку у вас заберу… У вас и так много… — И пошла к двери.
Андрей смотрел ей вслед…
Они ушли. За домом перелезли через изгородь, прошли холмом в черной чаще, оттуда вышли на дорогу, огляделись.
Было пусто, накрапывал дождь. Их подобрал маленький грузовик, до города они тряслись в мокром кузове. На автостанции они пересели в легковую машину…
В Адлере они снова взяли машину. Шел дождь, на серпантинах машину выносило на противоположную сторону. В туннелях свистел ветер. Они сидели тихо, прижавшись друг к другу. Андрей гладил ее волосы.
В Туапсе они уже на ходу сели в переполненный вагон московского поезда.
Вышли из гор в кубанские степи, справа балки да холмы в бурой траве, слева желтое жнивье, все мокро, тучи рваные, за рекой туманится желтый дождь, бабы в подсолнухах.
Народ качался в сонном пыльном вагоне, хмуро слушая маленького худого мужичка:
— Нам без царя еще никак нельзя. Не созрели мы еще, молоды. Без царя мы все друг другу в рожи наплюем, да перепаскудим кругом, вот тебе и вся демократия. А при царе, ты как не балуй, а все оглянешься, он накажет. Империя мы, как дело не поворачивалось, а всё в своих границах живем и ширимся. Компьютеров нам никак не догнать, значит другая нам судьба, и стыдиться тут не нужно, понять нужно, что за зверь мы есть и согласно пониманию жить…
— Поспи, — шепнул Андрей Тане.
Она покачала головой, все сидела, сжавшись в углу, глаза блестят, губы сухие, обметанные…
— А как же Горбачев? — испуганно оглянувшись, спросила мужика бабка. — Неужто не видит он всего?
— Видит, да только стреляли уж самого… Один он, убьют и нету..
Через проход за столиком ехал молодой попик, весь в черном, лицо озорное, мальчишеское даже, в бороде. Бабка-богомолица, ехавшая с ним, привстав, закрывала от чужих столик, мазала ему маслице и черную икорку, лупила яички, сало резала тонко, шептала все что-то и из белой бутылочки в стаканчик наливала.
Покушав, он полез на верхнюю полку, извернулся живо, как мальчишка, глянул на Андрея весело..
На мокром полустанке Андрей покормил Таню молодыми горячими картошками, огурчиками кислыми. Баба полила картошку маслом, говорила все, глядя на Таню:
— На здоровьице, на здоровьице…
Бабка, ехавшая с попиком, тоже вышла, купила всего — и огурчиков, и яблочек, когда они вернулись, батюшка снова сидел, кушал полосатый арбузик со свиным хвостиком.
Тане становилось все хуже и хуже. Лицо ее горело, Андрей бегал, носил ей воду, заставил маленького, похожего на обезьянку проводника вскипятить чай, но она отказалась, попросила тихо:
— Жарко мне, Андрюша, выйдем в тамбур.
Въехали в город. Хлопая дверьми, мимо них ходили какие-то люди.
— Что за город? — спросил Андрей выглянувшую в тамбур богомолицу.
— Екатеринодар, милые, Екатеринодар…
Проводник уже пятый раз пробежал через тамбур, оглянулся снова на Таню.
— Скотина… — Андрей прижимал ее к себе, дрожавшую в ознобе, слабеющую.