— Ты думаешь, что душа прежнихъ людей была сложнѣе?
— Да, они были жестоки, какъ звѣри, грубы и не чутки. Ихъ глаза всегда смотрѣли жадно и зубы скрипѣли отъ злобы. Но въ ихъ душахъ хранились тайныя, неизвѣданныя глубины. Ихъ души были многообразны и перемѣнчивы, какъ игра солнечнаго свѣта. И я люблю ихъ. Я тоскую объ нихъ. Ваши цѣльныя, прозрачныя души меня не удовлетворяютъ.
Павелъ опустился на гладко отполированный камень, рядомъ съ Кредо. Провелъ своей сухощавой рукой по серебру бороды, отъ лица до пояса.
— Я помню, что когда то, въ дни моего дѣтства, такіе люди, какъ ты, встрѣчались еще чаще, чѣмъ теперь. Тогда они соединились даже въ цѣлую толпу и вмѣстѣ кричали: назадъ! Но ихъ желаніе было только, какъ легкое облачко дыма, которое сейчасъ же разсѣялось. Ни въ чьемъ сердце больше не нашли они отклика. И когда я опять встрѣтилъ ихъ, много лѣтъ спустя, я не могъ отличить ихъ отъ обыкновенныхъ людей, съ обычными мыслями и чувствами. Они познавали нашу жизнь и такъ же, какъ мы, слились съ богомъ. Гдѣ твой богъ, Кредо?
— Я потерялъ его. Я потерялъ его въ пыли вѣковъ.
— Ты вернешься къ нему. Своей тоской ты не омрачаешь нашего праздника. И въ этой тоскѣ ты сотворишь многое, что будетъ нужно всѣмъ намъ и что будетъ красиво.
— Ахъ, только это…
И Кредо вздохнулъ.
24
Люди съ сѣвера. Они были веселы, какъ и всѣ другіе, но эта веселость горѣла въ нихъ словно подъ ледяной оболочкой, которая долго не могла растаять. Но когда она растаяла, люди съ сѣвера сдѣлались очень похожими на своихъ дѣтей, которыхъ они привезли вмѣстѣ съ собою.
Стояли у подножія Весны, взявшись за руки, и ихъ глаза сдѣлались большими, какъ глаза молящихся. Потомъ осмотрѣли весь храмъ, и когда находили что-нибудь, взятое отъ холодной красоты сѣвера, ихъ веселье росло.
Они разсказывали всѣмъ, кто давно уже не былъ на сѣверѣ и для кого изобиліе юга оттѣснило въ даль воспоминаній темноту холодныхъ ночей. Разсказывали о красотѣ своей родины, которую можно любить, только когда поймешь всю глубину этой красоты.
— Видѣли вы какъ половина неба вспыхиваетъ пожаромъ? Тамъ играютъ и перекрещиваются радужные лучи, то замираютъ, то вспыхиваютъ снова и въ ихъ игрѣ вы чувствуете живое дыханіе. Посмотрите тогда на ледники, на маленькія льдинки, которыя разсыпаны по снѣгу. Каждая изъ нихъ отражаетъ въ себѣ все это величіе. Конечно, въ нихъ вспыхиваютъ только маленькія искорки, но эти искорки также хороши, какъ пылающее небо.
— Въ черную глубину моря погружается прозрачность ледяныхъ горъ. Временами бываютъ только двѣ краски: черная и бѣлая, и это — божественно, потому что даже у васъ нѣтъ ни такого чернаго, ни такой бѣлизны. Медленныя, сонныя волны лѣниво поднимаются и опускаются, но въ ихъ лѣни — необъяснимое могущество. Онѣ совсѣмъ не шумятъ, онѣ молчаливы, онѣ беззвучны, — и, вѣдь, цѣловать ледъ можно только беззвучно. Иногда въ самой глубинѣ вспыхиваетъ блестящее, какъ звѣзда. Сверкаетъ и меркнетъ, и вы не знаете, что это было. Тамъ, гдѣ только черное и бѣлое, нельзя смѣяться, потому что тамъ нѣтъ ни радости, ни унынія, тамъ — спокойствіе.
— Жизнь иногда останавливается. Вы не можете уловить ея движенія. И только сверху, съ бѣлаго неба на бѣлую землю, падаютъ хлопья снѣга, — тоже медленно и беззвучно, потому что нашъ сѣверъ молчаливъ. Движенія хлопьевъ ритмичны, какъ танецъ. Музыка этого танца— безмолвіе. И тихія мысли, такія же ритмичныя…
— Это ты — Виланъ, не правда ли? Это ты дѣлаешь свѣтъ?
Спрашивала женщина съ сѣвера и взяла за руку Вилана, чтобы остановить его.