Когда он увидел огонь, его сердце почти остановилось. Он благодарил каждое чёртово божество, о котором только мог думать, за то, что он был там. Мысль о том, что его лебёдка сгорит дотла, преследовала его, заставляла его зверя нервничать и постоянно ходить назад-вперёд.
Возможно, кто-то пытался её убить, но он не видел связи между инцидентами.
После того, как её чуть не ограбили, нападавшего так и не нашли — нигде не было его следов. Не было никаких доказательств того, что пожар был поджогом или несчастным случаем в этом отношении. Пожарный следователь ломал голову над этим. А что касается машины в гараже, то она была без номеров и как будто исчезла после того, как вылетела оттуда. Все инциденты были странными и отдельными, и единственные две общие вещи в них были они вдвоём.
Итак, он сделал единственное, что мог сделать, чтобы успокоить своего медведя, и привёл её домой в свою берлогу, окружив её собой. Теперь она дремала в его постели, в его футболке, и этого было недостаточно. Его медведь уговаривал его пойти туда, раздеться, нырнуть под одеяло и показать ей, чего ей не хватало последние несколько месяцев.
Борис услышал зевок и замер, наблюдая, как Сесиль неторопливо входит в комнату. Она потянулась, и футболка поднялась опасно высоко до бёдер. Её длинные ноги оказались слишком большим искушением, поэтому он сосредоточился на точке прямо над её ухом.
— Мм-м-м, как долго я спала? — пробормотала она.
— Час, — проворчал Борис, слегка поёрзав на диване.
Вид её полуобнажённой никак не мог подавить его необузданные желания. Хорошо, что она не могла учуять, как он был возбуждён.
Сесиль сплела руки.
— Надеюсь, я не сковываю твой стиль, находясь здесь.
Он склонил голову набок, но ничего не сказал.
— Я имею в виду, надеюсь, ты не думаешь, что не можешь делать то, что обычно делаешь, пока я здесь.
Борис нахмурился.
— Смотреть бои ММА?
— Я имею в виду, если у тебя есть девушка… — её голос затих, а алебастровые щёки вспыхнули.
— Нет.
Его зверь заворчал по этому поводу. Была только одна женщина, которую он хотел, и он смотрел на неё.
— О.
Сесиль неловко поёрзала, прежде чем метнуться через комнату, чтобы сесть рядом с ним. Она поджала под себя ноги, и он затаил дыхание от того, что она была так близко к нему. Её колено задело его бедро, и Борис сглотнул.
— Спасибо, что позволил мне воспользоваться твоей кроватью. Уверена, что я не первая женщина, которая там спала, — попыталась она кокетничать, но вышло застенчиво и смущённо.
Его медведь ободряюще заурчал. Флирт был хорошей вещью, даже если она не очень хорошо это делала. Как и он. Обычно он просто ворчал на женщин, и это, казалось, делало своё дело.
— Сперва леди, — хрипло поправил он.
Сесиль мило улыбнулась.
— Ты думаешь, я леди?
— Да.
Улыбка стала шире.
— Думаешь, я рафинированная?
— Да.
Улыбка померкла.
— Думаешь, я заносчивая, занудная и чопорная?
— Нет! — вскрикнул он, когда его зверь зарычал.
— Да, ты думаешь, — грустно сказала она.
— Нет.
— Я могу быть такой же грубой, как и все в АСР, — горячо заявила она. — П… п… пердеть! Видишь?
Борис смотрел на неё несколько секунд, прежде чем хохот сорвался с его губ. Услышать, с каким усилием она произнесла это слово, было чертовски весело. Она надулась на мгновение, прежде чем сдалась и хихикнула.
Сесиль потёрла бедро, а Борис, наблюдая, старался не пускать слюни.
— Мой первый бывший муж считал меня слишком ханжой. Просто потому, что я хотела, чтобы он пользовался подставками и разувался у двери.
— Нет ничего плохого в том, чтобы быть опрятным.
Он был тому подтверждением. У Бориса было много дел, но он терпеть не мог беспорядка и почти одержимо убирался в собственной квартире.
— Мой второй бывший муж…
Борис повернулся к ней, нахмурившись.
— Мне плевать, что думает любой человек, достаточно глупый, чтобы отпустить тебя.
Губы Сесиль превратились в букву «О» от удивления, прежде чем она начала краснеть и нерешительно сказала:
— Раньше я не могла решить, был ли ты просто добрым самаритянином или ты был так же увлечён мной, как и я тобой.
Она изящно положила руку ему на бедро.
Внутри его медведь взволнованно зарычал.
— А сейчас?
Её глаза заблестели от похоти, а дыхание стало неровным.