* * *
Ирине Цой,Борису Коваленко
А вечер такой молодойИ в самом небесном начале,Как птица, летит над водой,Минуя земные печали,
Мы только возникли из сна,Мы только восстали из быта,Природа нежна и леснаИ временем не убита.
Подай мне скорее свирель,Верни позабытые звуки,Разбуженный пьяный апрельВозьмет нас в горячие руки
И кинет в ожившую тьмуДве жизни, две веры, два страха.А все, что доступно уму,Да будет добычею праха.
* * *
Этот мир, невесом и нелеп,Открывается бранным ключом,И живая неволя судебУ него мельтешит за плечом.
Но уже никому не даноПировать на вселенском пиру,Этот зáмок разрушен давно,Только хлопает дверь на ветру.
На лугу, на юру, на волнеДух пустынный и сеет, и жнет.А ключи потерялись вовне,Где никто отродясь не живет.
Выйду в ровную пьяную дальПосреди забубенной страны,Где блеснет ненароком эмальНиже солнца и выше луны.
И погаснет, мертва и слепа,И исчезнет в безликой глуши.И покроется кровью – тропа —Из сосуда разбитой души.
* * *
Как хорошо, что мы переродилиСвоих детей и скудные поля,И землю, что была в золе и иле,Украсили дворцы и тополя,
Где скрипка Моцарта смеется или плачетИ шутит Бах сквозь гульбище музы#к,Где слово ничего уже не значит,Как позабытый временем язык.
А наши дети пробуют иныеПути коммуникации на вкус.Перебирая звуки неземные,Какие знал и слышал Иисус.
Мы в немоте и любим, и лелеем,И дышим, умирая, в немоте.Словарь покрыт смолою и елеемИ замурован в мраморной плите.
Друг друга не жалеем и не слышим,Живем вне страха Божьего суда.И больше не читаем и не пишем,И только вслух считаем иногда.
* * *
Испуганно и осторожноКоснуться глухой струны.Мне жаль, что опять тревожноВ пределах чужой войны.
На паперти нищий в хореБормочет глухой напев.Европа сползает в море,Долги отдать не успев.
Глаза – то печаль, то жало.Вера – то сталь, то воск.Зачем-то земля рожалаТо, что увидел Босх.
Солнце к закату ближе.Звезды тонут в пруду.Что я делал в ПарижеВ том сумасшедшем году?
Две с половиной встречи.И вдребезги вся судьба.Снег покрывает плечиИ бронзовый лоб раба.
* * *
Я иду себе по следу,Что проложен до меня,Не ищу в миру победу,О себе иное мня.
Вот гора, за ней – равнина,Поле, за пóлем – вода.Праздной жизни половинаМне не снится никогда.
То историю тачаю,То над вымыслом сижу.Ни за что не отвечаю,Никого я не сужу.
И к посаженным на царствоБольше в гости ни ногой.Я – другое государство,С конституцией другой.
Только вера и работаИ за совесть, и за страх.Да еще в придачу нотаВ незатейливых руках.
Полудолг, полурасплатаПолуслезы – видит Бог —За любимую, за брата —Всех, кого не уберег.
* * *
Брезжит звук, метет поземка,Ледяна в уклон лыжня.Светит месяц тонко-тонкоНа тебя и на меня.
Лес затих, умолкли птицы.Ночь нежна и холодна,Хорошо, что нам не спитсяДо рассвета от темна.
Где-то в сонной ГалилееВздрогнет колокол едва,И с ветвей в ответ в аллееОблетят, кружась, слова —
О холмах Ершалаима,О зиме и Костроме.Пролетят куда-то мимоИ исчезнут в белой тьме.
Обозначив путь-дорогу,Через да, а может – нет,Снова к дому, слава Богу,Где лампады слабый свет.
* * *
Куда судьба, качаясь, доведетИ где воткнется в бронзовую стену,И чем закончит сказку идиот,Вонзая шприц в измученную вену?
Мой римский дом осел и изнемог,Трава асфальт на трещины разъяла.Не входит в паз заржавленный замок.И коротко в прохладу одеяло.
Я кофе пью, за окнами – зима,И Зевса храм уставился мне в очи.И глупость заменяет шарм умаВ беседах наших на излете ночи.
Ты тоже, дорогая, не Сократ.Закат Европы сбылся неизбежноНо мне с годами, кажется, стократК тебе опять неутолимо нежно.