Не исключено, что неприязненное отношение Владимира к ближним было связано с детской травмой. Володя потерял маму (смерть в результате неудачной операции на сердце), когда ему не исполнилось и десяти лет. Отец и прежде заглядывал в бутылку, а после смерти матери со стакана не слезал, потому воспитывала мальчика преимущественно бабка. Старая карга — такую нелюбезную характеристику выписал бы ей Владимир. Она годами вдалбливала мальчишке, а затем юноше в голову, что люди злы, что не нужно ждать ни от кого помощи.
До выхода на пенсию отец Владимира большую часть времени проводил на службе, в Управлении МВД. Оставшаяся часть жизни отца заполнялась водкой. Пил он в одиночестве. Впрочем, кое-что полезное для сына он всё же сделал: устроил того на государственную службу, на непыльную должность. Одну половину Григорьева-младшего такая должность вполне устраивала. Служил он в организационно-штатной группе, попросту говоря, в отделе кадров. Естественно, кадровые вопросы ни он, ни его коллега не решали. Выполняли бумажную работу. Писарскую! И вторая половина Владимира это занятие ненавидела. Оперуполномоченные, «опера», презрительно называли парочку кадровиков бумажными червями или крысами. А ведь Володя мог бы проявить себя, например, в уголовном розыске! Но отчего-то шанса не выпало… Так он оправдывал своё положение, мирился с ним — и тут же снова как бы распадался на две половины, и одна спорила с другой. Конечно, психиатры и тут что-нибудь отыскали бы, но разве ж это вылечишь? Владимир понимал, что жизнь с рождения не переменить. Выпали ему такие карты, и всё тут. Китайцы или индусы примерно так о карме рассуждают. Вот и у него — карма. Только русская. Может быть, самая злая карма на свете.
Григорьеву шёл двадцать шестой год, однако он не обзавёлся ни семьёй, ни друзьями, ни девушкой, которую мог бы назвать невестой. После смерти бабки ему досталась квартира — оклеенный ещё советскими обоями квадрат в занюханной пятиэтажке. Дом стоял в ЦАО — Центральном административном округе, и то хорошо. С соседями полицейский не общался: одних презирал, другим молча завидовал.
С отцом Григорьев-младший разговаривал не чаще двух раз в год. Звонил ему по телефону на день рождения и под Новый год. Подарков не делал. С минувшего Нового года разговоры их прекратились: пенсионер-папаша сошёлся с алкоголичкой — и парочка квасила не просыхая. В январе отец, путаясь в словах и слогах, заявил, что свою квартиру завещал своей подруге, что сын ему не нужен, потому что он не нужен сыну. Ну и катитесь вы оба, ответил Владимир.
Откинувшись на высокую спинку кресла, старший лейтенант Григорьев уставился в потолок. Тоска! Очередной будничный день не сулил никаких свершений. Зачем жить на свете? Старший лейтенант услышал собственный вздох. Сквозь вздох прорвался чей-то голос.
Владимиру почудилось, что откуда-то из угла говорит, насмехаясь, отец.
Интонация, понял он. У всех насмешников один тон.
Говорил Земцев.
— Вован, ты меня слышишь?.. Шеф, говорю, заглядывал. Между прочим, тебя хотел видеть.
— Кто? Что?
Григорьев смотрел уже не в потолок, а на Земцева. Изучив выражение лица коллеги, понял: тот не врёт. Получается, начальник группы, подполковник Игнатевич, знает, что подчинённый опоздал на службу. Сейчас влетит! А зубоскал Робокоп будет хихикать.
— Да-да, Вовочка, тебя ждёт Аллигатор, — добавил коллега, и губы его искривились в той же ехидной ухмылке.
Аллигатором в Управлении прозвали их общего начальника.
Чувствуя, как потяжелело в груди, Григорьев поднялся и отправился к Игнатевичу. Постучался в нужную дверь. Вот бы в кабинете никого не было!
— Кто там? — словно в насмешку, ответил бас изнутри. — Заходите!
Григорьев вошёл.
— Здравия желаю, товарищ подполковник!
Игнатевич оторвал взгляд от бумаг.
— А, это ты скребёшься, Григорьев! Садись, друг мой!
Старший лейтенант двинулся к стульям, шеренгой выстроенным вдоль стены. Как странно выразился Аллигатор! «Скребёшься» — понятно, но «друг мой»? С каких пор он так заговорил? Или по какому поводу?
Вообще говоря, подполковник Игнатевич недолюбливал старшего лейтенанта Григорьева. Услышь сейчас старлей трёхэтажный мат в свой адрес, он бы ни капли не смутился. Стоял бы с опущенной головой да внимал. И отвечал бы, вставлял бы иногда что-нибудь вроде «Виноват, товарищ подполковник… Больше не повторится…» Но — «друг»?..