— Как же так вышло? Ты американец. И не рядовой гражданин, а агент ЦРУ. Чем тебя манит Россия? Почему ты предаёшь свою страну? Предаёшь сверхдержаву. Вы же весь мир хотите под колпаком держать. Вдруг являешься ты и хочешь быть вроде как русским. Какое-то сверхпредательство!
Крис выдал отрепетированный ответ:
— Это не предательство. Я верен своему народу. Я невзлюбил федеральное правительство. Оно погрязло во лжи и систематически обманывает граждан Соединённых Штатов. Я долго живу среди русских людей. Мне очевидно: никакой угрозы американцам россияне не несут. Но по ту сторону Атлантики правительство и его спецслужбы лепят из России образ злейшего врага — агрессивного варвара. Это крайне опасная пропаганда, ведущая к мировой войне и катастрофе. — Уэйн выдержал паузу. — Я патриот мира. Иного сейчас не дано. Если пучина катастрофы разверзнется, она поглотит всех. Утонет и тот, кто сочтёт себя победителем.
* * *
В кабинете подполковника Марцелова состоялся ещё один разговор, о котором Кристоферу Уэйну по понятным причинам не сообщили.
— Что думаешь, Сергей? — спросил Марцелов у человека в майорских погонах.
— Считаю, его надо оставить. Пригодится.
— Мы обязаны уведомить ФСБ. Вдруг всплывёт потом?
— Никто рта не раскроет. Все понимают, чем это чревато. Слишком много противоречий накопилось между структурами. Сглаживать надо. Я бы не уведомлял.
— Сам о том думаю. Структуры повторяют виток межведомственного кризиса восьмидесятых, когда МВД и КГБ ополчились друг на друга. Потом система рухнула… Если и нынешняя система рухнет, что станет с нами?
— Нам нужен такой человек, — подытожил майор. — Агент МВД. Будем скармливать его информацию эфэсбэшникам, не указывая на источник. Завоюем больше доверия, дёргать нас по пустякам перестанут. Заодно устроим двойную проверку информации американца: через нас и через ФСБ.
— Логично.
— Одна голова хорошо, а две лучше.
18
В комнате находились двое. Оба немолодые, по-видимому, ровесники, с военной или службистской выправкой, которая угадывалась даже в положении сидя.
Один сидел за рабочим столом. В свете настольной лампы его пальцы поправляли на пластмассовых ярусах новогодней ёлочки крохотную гирлянду. Рука вынула из картонной коробки и надела на верхушку алую звезду с гранями — украшение родом из советской эпохи.
Взгляд человека на диване был направлен на полки книжного шкафа. За стёклами выстроились труды по юриспруденции и тома художественной литературы: собрания Достоевского, Лескова, советских прозаиков.
Разговор двоих едва понял бы кто-нибудь посторонний. Впрочем, разговаривавшие в слушателях и не нуждались.
— Под Новый год принято подводить итоги уходящего года, — сказал тот, что украшал ёлочку. — Мы оба, Андрей, забрались высоко. Ты теперь курируешь важную сферу в своей структуре. Я бы сказал так: ты там одна из ключевых фигур.
— А ты, Георгий Петрович, достиг той высоты, когда уже виден предел.
— Тебе неловко называть меня по имени, — с некоторой горечью заметил Георгий Петрович. — А ведь верх мой так зыбок, что сама эта вершина похожа на болотную кочку! Вся система, Андрей, прогнила, но основная гниль скопилась в моей структуре. Сверху это очень хорошо видно. С кочки!
— Ты ведь не за болотной философией меня в гости позвал, Гоша, — отозвался Андрей.
— Именно за болотной. Сейчас я скажу тебе кое-что и попрошу подумать. Никаких ответов, хоть бы и предварительных, мне сию минуту не нужно. Слушай. И думай. Ответишь потом. Без напоминания. Время пока есть.
Итак, о болоте. И о гнили. Есть два тезиса. Первый: система прогнила до самого основания. Не частями, не кое-где, а сверху до самого низа.
Человек на диване кивнул.
— Тут спорить нечего. Через мою структуру это видно как сквозь увеличительное стекло.
— А мне и стекла не надо! — в запальчивости бросил Георгий Петрович. — У меня там, — он махнул рукой по направлению к окну, наглухо закрытому жалюзи, — одна грязь! Как в общественном сортире. Чистого кого встретишь — не поверишь. Вроде как чудо увидел… И что? Год, другой — и чистый загрязнился. Его и не узнать. Достоевский написал «Преступление и наказание». Два слова, соединённые союзом. У нас осталось только первое. Преступление в наши дни уже культивируется! И где? В нашей с тобой среде. В той среде, что должна служить эталоном чистоты! Больше того, служить ассенизатором. И по совместительству мелиоратором.