За городом, вдали от людей Уэйн-старший позволял сыну пострелять в открытом тире. Стреляли по ростовым мишеням, в которых узнавались противники американского государства.
Настойчивая телевизионная пропаганда сформировала у юного Кристофера однозначное отношение к потенциальным грозным врагам Соединённых Штатов: китайцам и русским. На подсознательном уровне у него укреплялась мысль, что русские и китайцы — самые опасные люди на планете. Между тем и он, и многие его сверстники знали из уроков истории: ни Россия, ни Китай не совершали актов агрессии по отношению к США. Но книги учат одному, а телевизор — другому. К тому же учитель в школе говорит единожды, а телеведущие внушают свою истину каждодневно.
Об опасности русских и особенно об опасности, исходящей от их правителей, заседающих в Кремле, твердил Крису и его старший друг Айвен (по-русски — Иван) Максакофф, седобородый человек, иммигрант, примерно половину своей жизни проживший в Америке, то в одном городке, то в другом, пока не осел прочно в Винчестере. «Здесь я имею хорошее время, — говорил он на американский лад. — Люди здесь спокойные. Большие города не люблю».
Жил старый Айвен будто бы на пенсию и сбережения. Домик свой содержал в порядке. Красил заборчик, подновлял черепицу, возился с розами в садике. Улыбался редко, что поначалу отпугивало Кристофера. Айвен не любил рассказывать о своём прошлом — и никогда не называл причину, по которой покинул нелюбимую родину. Там страшно, там преследуют людей, и так там будет всегда, пока существует эта страна, — вот всё, чего от него добился Крис. Ещё Иван сказал, что нисколько не удивится, если русские снова возведут на трон какого-нибудь царя и начнут сечь головы.
На английском он говорил так, как говорят американцы, выросшие на Западе. Ничего специфически русского в его произношении Кристофер не улавливал. Чистота английской речи Ивана и богатство его лексикона поражали Криса: иностранцы, в том числе политики и журналисты, выступавшие по радио, по телевидению, почти всегда картавили, шепелявили, путали, коверкали слова или иначе калечили английский язык.
Максакофф был клиентом мистера Уэйна — любил иногда пострелять в загородном тире. Там-то с ним Крис и познакомился. «Ты складно говоришь по-английски, — сказал ему новый знакомый. — Какой сейчас учишь иностранный язык? Испанский? Удиви мир, Крис Уэйн: заговори на русском!» Мистер Максакофф вдруг захохотал. «Преуспевают те, кто делает то, чего не умеют другие», — серьёзно сказал русский. «Но почему вы предлагаете мне заняться русским?» — спросил четырнадцатилетний Кристофер. — «Иногда хочется с кем-то перекинуться словечком на родном языке», — ответил Иван. «Вы хотите деньги за уроки?» — «Money? Зачем старому чёрту money? Я хочу помочь. Если у тебя будет получаться, ты хорошо устроишься в этом сложном мире. Получишь льготный билет в американскую мечту!» Последнюю фразу он произнёс по-русски, и Крис мог лишь догадываться о смысле сказанного.
Желание самому создать своё будущее, обойти сверстников воодушевило Криса. Ноги сами принесли его к домику бородатого Айвена. «Поехали», — сказал ему мистер Максакофф — совсем как Юрий Гагарин, первый русский астронавт!
Спустя год уроков мистер Максакофф, угощая Криса чаем на террасе, заявил: «Я не ошибся в тебе, юный американец. У тебя пробудились способности. Ты прирождённый лингвист. Не знаю, как с другими языками, но на русском ты заговоришь без акцента. Как на родном английском. Как Николай Кузнецов говорил на немецком. Не веришь? Ты знаешь, кто такой Кузнецов? Я расскажу тебе».
И он рассказывал. Рассказывал, как школьник Кузнецов не только на уроках, но и в беседах с одним бывшим военнопленным учил немецкий, как осваивал некоторые диалекты, соответствующую лексику, точную артикуляцию, как добрался до такого уровня, когда мог заговорить с произношением берлинца! «Это сложно, это архисложно для человека без способностей к языкам, — объяснил Максакофф. — Мало какой американец может говорить на немецком или русском без акцента. Фонетика иная. Но ты… Я думаю, ты сможешь. У тебя большие способности. И в тебе совсем нет лени. Ты хорошо устроишься, — повторил он то, что говорил ранее. — Мы, русские, склонны к мистике. Я чувствую: тебя ждёт прекрасное будущее. Prekrasnoye dalyoko — так когда-то говорили в Советском Союзе».