По своей привычке Голутвин медленно постукивал ручкой по столу. Совсем недавно он поверил в невиновность технического эксперта! Поверил в его наивность — наивность человека, искренними ответами как бы ненарочно навлёкшего на себя подозрения.
Что он за человек? Сожалеет ли о содеянном? Или повторил бы, если бы не поймали?
— Круглов, — сказал Иван Фёдорович, — даю тебе последний шанс. Раздумывать времени у тебя нет. Примерно через неделю ты получишь по приговору суда самое меньшее восемь лет. Максимальный срок заключения по твоей статье — двадцать лет. Как видишь, положение поменялось. Я больше не выступаю в роли просителя. Теперь просить будешь ты. Давай прямо: надумал говорить?
Борис Игоревич Круглов медленно поднял голову. Серые его глаза смотрели потерянно.
— Да… Надумал… Я расскажу… — заговорил он короткими фразами. — Приходил один человек… — Эксперт замолчал, облизнул губы.
— Имя?
— Имени не знаю. Он не представился. Солидного такого вида. Буржуазного. Из этих, успешных типов. Предложил заработать. Я согласился.
— Заработать? Ты знал, чем твоя «работа» закончится для Дмитриенко?
— Догадывался…
— Догадывался? Ты производишь впечатление неглупого человека, Круглов. И вдруг изображаешь из себя кретина! Как же так? Что толкнуло тебя на преступление? Ты вроде бы законопослушный человек, Круглов. Не имеешь ни одного привода в полицию. Даже по мелочам. Я проверил.
— Деньги помутили рассудок, — выдавил из себя человек в камере.
— Деньги… Видишь, как повернулось? Теперь у тебя не останется денег. И свою семью ты не сможешь обеспечивать как минимум восемь лет. А выйдешь — кому ты будешь нужен? Знаешь, как быстро в иных случаях распадаются семьи?
По лицу Круглова будто тень пролетела. Он открыл рот, но ничего не сказал. В камере слышалось дыхание двоих. Молчание прервал прокурор:
— Вот так одно неверное решение ломает всю дальнейшую жизнь человека и его близких. Решение, которому нет оправдания. Неужели ты умирал с голоду? Вы же там, в автосервисах, как сыр в масле катаетесь! Дмитриенко уже не вернуть. Ты не думал об этом? Об её семье не думал? У Дмитриенко тоже была семья. И это не всё, Круглов, что у неё было. Всё своё время она отдавала защите простых людей, в том числе и таких, как ты. Ты думал, что твоя «работа» кончится её смертью?
— Думал… — ответил эксперт надломленным голосом.
— Хватит, Круглов. Правда в том, — произнёс прокурор, обращаясь скорее к себе, нежели к собеседнику, — что ты и те, кто за тобой стоят, убили человека. Решающее действие было за тобой. Ты позволил себе это сделать. И нашёл этому какое-то оправдание. Сколько тебе заплатили? Сколько стоит твоя совесть?
— Сорок миллионов.
Прокурор помолчал с минуту. Цена человеческой жизни, громадная ли, копеечная ли (случалось, убивали из-за десяти тысяч рублей), всякий раз и удивляла, и пугала его.
— Деньги не успел потратить? Если не успел — передай следствию. Получишь дополнительное основание для смягчения наказания.
Взгляд Круглова как-то переменился. Сказал он только одно слово:
— Успел.
— Все сорок?
— Все.
— Куда? Мы же проверяли…
— Не скажу. Не могу.
— Запираться глупо, Круглов, — сказал прокурор. — Мы отследим каждый твой шаг. Возможно, раскроется связь с твоей недавней поездкой в Испанию. Мы твою жизнь под микроскопом рассмотрим, Круглов! Сорок миллионов — не пять копеек, не потеряются. Я тебе лично обещаю: найдём!
Круглов напрягся. Поиграл желваками.
— Сыну нужна была пересадка костного мозга, — с небывалой твёрдостью выговорил он. — Вот туда и потратил.
— Бесследно? Сорок миллионов?
— Я в переводе средств не участвовал. Перевести валюту за границу без лишнего шума мне помогли. Вернее, не помогли, — они всё сами сделали. Есть такие люди. И есть такие банки. Они сами всё организовали. Я денег и не видел.
— Понятно…
— Сначала они их перевели на нужный счёт. Это я проверил. Позвонил в испанскую клинику, с которой договаривался. И только потом занялся «Маздой».
— Не жалеешь сейчас?
— И да, и нет. — Круглов вскинул лицо. В глазах его мелькнуло вдруг отчаяние. — Сыну только не говорите! За себя не прошу. Я сказал Юре, что деньги дал благотворительный фонд.