Он замолчал.
— Сотни и сотни лет, — сказал он после паузы, и акцент его внезапно исчез, — Россия стояла нам костью поперёк горла. Однако с той поры, когда нам удалось обратить в прах Советский Союз и подчинить своей воле все союзные республики, мы стали близки к главной цели. Остался последний шаг, Иванов! И ты, сидящий здесь, в раззолоченном кабинете, — тот человек, в чьей власти ускорить будущее! Я испытываю настоящее вдохновение, думая об этом! Что ты там говорил о революционерах, активистах и патриотах за окошком? Глупцы! Они уничтожат сами себя, не успев этого осознать. Они будут бороться за одно, а мы подсунем им другое. За ним последует третье — и голова толпы не заметит, как сожрёт собственный хвост! Ённи цикавь!
Есть только одно препятствие, Иванов. Время! Ждать больше нельзя. Тебе нельзя. Нам нельзя. И вот вопрос: когда вы сметёте все помехи, когда освободите путь? Когда диссонансы сменятся гармоническим разрешением? Сколько тебе надо time, Майкл? — В речи его снова прорезался прежний акцент.
— Около года, господин Джулиан. Вряд ли меньше. Разве это так много? Вы только что говорили о сотнях лет, о веках… Что такое год для мировой истории? На завершающем этапе корпорация подомнёт под себя более девяти десятых энергоресурсов страны. На следующем этапе мы взвинтим цены на топливо — поднимем вдвое цены на бензин, на авиационный керосин, на газ, на всё. Госаппарат в большинстве своём будет на нашей стороне. Малочисленным оппонентам не совладать с теми, кто принимает основные решения. Последуют массовые банкротства, остановятся производства, начнётся биржевая паника. С помощью подконтрольной прессы корпорация распространит свою версию событий, назначит виновников экономического краха. Краха, а не какого-нибудь там витка устойчивого кризиса. Виновниками станут неугодные нам представители власти.
— Одним бахом двух зайцев убивахом, — вставил Джулиан.
— Махом, — на мгновенье замешкавшись, поправил его Иванов. — Да, одним броском мы достигнем двух важных рубежей: превратим страну в банкрота и избавимся от последних назойливых противников. Правда, — поспешно добавил замдиректора, — я не исключаю на решающем этапе риска гражданской войны.
— That’s very good.
— Для народа — нет, для нас — да. На пике протестов и столкновений мы выйдем на арену в роли великих спасителей. Игра продолжится по нашим правилам.
— Я рассчитываю на это. У вас нет права на ошибку.
— Я делаю всё необходимое, господин Джулиан. Мы впишем наш выход на сцену в календари. Провозгласим день исторической датой. Установим праздник. И выходной день.
— Red! Красный, — заметил собеседник. — Вы, русские, очень любите красный цвет! Цвет засухи.
— Мы понизим цену на водку. Введём дни бесплатной раздачи спиртного. Легализуем в стране наркотики.
— Impressive! Я вижу, вы тоже имеете inspiration, вдохновение.
— Несмотря на некоторые отклонения от плана, мы успешно продвигаемся к цели, — заявил Иванов, как бы подводя итог своему короткому спичу и заодно оправдываясь перед гостем.
— Ваши старания будут вознаграждены, — ответил с важным видом посетитель. — Я помню, куда вы метите. — Он отчего-то взглянул на потолок. — Я не забыл о вашем стремлении править Россией.
Настя так и подпрыгнула. Вот так поворот!
На экране шеф вкрадчиво осведомился:
— Как же Толоконский?
— Толоконский?.. — Собеседник вздёрнул брови, изогнутая форма которых напомнила Насте еловые лапы. — Вы слепы? Толоконский уже не тот. Ему не удастся то, чего добьётесь вы.
— Я доведу миссию до конца, верьте мне! — пылко заявил Иванов.
Насте показалось, что сейчас он слезет с кресла и поползёт целовать туфли этому Джулиану!
— Вы сами в этом заинтересованы, — сказал холодновато гость и поднёс к глазам руку с камушком. — Фигуры, Иванов, фигуры! Вы неважный шахматист. Рубака, а не игрок. Красный армеец! Вы любите лик-ви-ди-ро-вать. — Он произнёс глагол по слогам, и каждый слог отпечатывался в Настином сознании, будто чеканный шаг подкованных сапог по Красной площади. — За последний год вы слишком увлеклись… э-э… лихой рубкой. Of course, этот метод не отвергается! Но где ваше чувство меры? Дцим саботы! Вы имеете лимит. Не увлекайтесь, Иванов.
— Понял, виноват, учту… — Настин шеф вжался в кресло.