11
– Значит, всё-таки мужчина, – кивает Вера Фёдоровна, словно соглашаясь сама с собой, а я готова саму себя искусать за то, что меня так ловко провели, а я повелась на очень простую уловку. – Можешь ничего не рассказывать, если не хочешь. Или поделиться, вдруг надумаешь. И не трясись: в этом доме тебя никто не обидит. А за стенами – как знать. Нежная ты очень, выделяешься.
– Чем? – шмыгнула я носом, успокаиваясь.
– Одеть тебя и Лину надо попроще. У кого глаз намётанный сразу смекнут, что ты не отсюда. А если искать тебя вдруг станут, то кто-то обязательно запомнит и наведёт.
Я об этом даже как-то и не подумала. Оглядела себя растерянно.
Вещи мне покупал муж. Возил в какие-то магазины, сам выбирал. Он не разрешал без себя шагу ступить. Контролировал, подбирал вещи на свой вкус. Не всегда сам – у него для этого консультант был, который ориентировался в моде, знал все ведущие бренды.
Одежду в магазине выбирать самостоятельно мне не приходилось. Да я как-то и не стремилась отстаивать собственное мнение.
Видимо, все эти годы была послушным манекеном, собственным брендом Талгата Ибрагимова. Не возражала. Не возмущалась. Не требовала. Удобная и безвольная.
Я только для Евы отстояла кое-какие поблажки. Например, занятия танцами и рисованием – это моя инициатива. Талгат тогда только плечами пожал и добавил, что ребёнок должен учить иностранный язык.
– Может, пригодится, а может, и нет, но лучше пусть будет, чем не хватит, когда придёт время.
Вполне возможно, он имел в виду не хорошее образование, как я, а нечто другое. Например, цену на рынке невест. Это я только сейчас поняла. До того дня, как меня продали, я над этим не задумывалась.
Я сама была предметом мебели в интерьере. Не знала жизни под колпаком. И сейчас мне придётся многому научиться самостоятельно. И принимать решения – в том числе. Больше не на кого оглядываться, ожидая одобрения или хмурых бровей. Не под кого подстраиваться и незачем угождать.
– Я всё же приготовлю ужин, – сказала, поднимаясь с табурета, куда меня усадила Вера Фёдоровна. – Спасибо за советы. Завтра я схожу в магазин и куплю другие вещи. И если я вдруг сделаю что-то не то или не так, буду благодарна за советы. Что касается всего остального… Я бы не хотела это обсуждать. Простите.
Она смотрела на меня с интересом, наша хозяйка. А ещё – с теплотой. Не обиделась, не нахмурилась, только кивнула в ответ. Помогать не стала с ужином – наблюдала, как я готовлю.
Зато заняла разговорами Еву, что проснулась и щебетала весь вечер без умолку. Тимофей сидел рядом и сверкал глазами. То умывался, тщательно проводя лапой по морде, то занял место на том табурете, где до этого сидела я.
Мне было уютно. И спокойно. Странно сказать, но чувствовала себя дома. В неэлитной квартире. С очень проницательной старушкой.
И спалось мне в чужой кровати тоже очень хорошо. Без задних ног, как в детстве, когда набегаешься, падаешь и словно проваливаешься в мягкую добрую темноту, что несёт в себя благодатный сон, позволяющий восстанавливать силы.
На следующий день мы с Евой отправились в магазин одежды, и я впервые купила что-то сама, без подсказок, то, что понравилось мне и дочери. Практичное и удобное.
Я чувствовала удовлетворение. А ещё – робкое счастье. От сияющей мордашки Евы. От того, что не так уж я беспомощна.
Я дала себе время на адаптацию и на то, чтобы немного обжиться.
Бегала по магазинам. Готовила еду. Робко ещё выходила на прогулки с ребёнком. А по вечерам начиналось всё самое удивительное.
В доме Веры Фёдоровны было много книг, и я словно проваливалась в другой мир – читала запоем. Не могла надышаться. Словно из душной темницы вырвалась на волю и ошалевшей птицей вставала на крыло – неверное, подламывающееся, но дающее мне, пусть хаотичное, но чувство полёта.
12
* * *
Талгат Ибрагимов не просто злился. Его буквально разрывало от ярости и злости. Перед глазами плыло красное марево, где плескались, сменяя друг друга, казни, которые он на ходу придумывал для своей своевольной пока ещё жены.