Точно так же Аланбеков распекал бы отца девушки, которой бы его собственный сын сделал бы ребёнка. Только градус разговора был бы иной. Там бы он оправдывал сына и учил бы, как следует воспитывать девушек, чтобы они не расставляли ноги.
Ему это было позволительно. Но Талгату, естественно, не нравился ни этот разговор, ни то, что его, как щенка, тыкали носом в лужу.
– Я навёл кое-какие справки. Не удивительно, что от тебя жена сбежала. Сразу скажу: до неё мне дела нет. И до дочери, которую она родила – тоже. И до того, как ты с ней поступить хотел – тем более. Это ваши с ней отношения. Но вести себя так с собственной дочерью я тебе не позволю, – вёл Батыр почти монолог, не сильно интересуясь мнением и ответами Талгата. – Естественно, уж коль так случилось, она родит мне внука или внучку. Но дочь моя не овца, и рожать каждый год ты её не заставишь, как ту, что у тебя была. И уж тем более я не позволю, чтобы ты довёл её до состояния, которое пережила твоя жена и чуть не отправилась к праотцам. Родит Резеда тебе сына – хорошо. Родит дочь – тоже неплохо. Смирись. Не всем дано сыновей рожать.
Ему хорошо говорить. У него три сына. Талгат до звёзд в глазах сжал челюсти и промолчал.
Как ни крути, спорить сейчас и бесполезно и опасно. Пусть пока поговорит. Тут главное, чтобы не сорвалось всё то, что он наметил.
Но главная задача сейчас – всё же найти беглянку. Слухи распространяются быстро. У Талгата и так репутация пошатнулась. Не хватало ещё, чтобы каждый шакал на каждом углу зубоскалил, что его слабая девчонка вокруг пальца обвела. Да ещё этот долг чести перед Мехедовым…
Если б не это, найти бы – и проучить. А потом прикопать, чтоб никому больше не повадно было выставлять его в таком нелицеприятном свете.
15
Астра
С дня моего побега прошёл почти месяц. И прожила я его хорошо, хоть и словно в тумане.
Но с каждым днём легче дышалось. Всё увереннее я выходила на улицу, не пряталась, как в самом начале, в тени домов, не шикала на Еву, что в силу своего общительного характера громко разговаривала и смеялась, легко заводила друзей во дворе.
Я всё же опасалась, не могла вести себя очень спокойно и уравновешенно. Напрягалась, вглядывалась в лица людей исподтишка, нередко боялась услышать торопливые шаги за спиной, но никто за мной не гнался, не хватал за руку, не провожал пристальным взглядом. И это хоть немного, но успокаивало.
Мелкие заботы, хлопоты скучать не давали. У женщин дома всегда много работы. Особенно когда есть маленький ребёнок. И поесть приготовить, и постирать, и убрать в квартире.
Как-то так получилось, что большую часть домашней работы я взяла на себя. Вере Фёдоровне самой было уже тяжело, а мне несложно. Руки помнили. Руки справлялись со всем, чему их учили.
По вечерам мы собирались в комнате хозяйки и читали. Как-то так получилось само собой, и эти посиделки нравились всем.
Вера Фёдоровна садилась в кресло-качалку – было у неё такое: добротное, сплетённое из лозы умелым мастером, накидывала плед на колени и мерно покачивалась, вслушиваясь в мой голос. Рядом сидели Тимофей и Ева.
– Голос у тебя красивый, – как-то сказала Вера Фёдоровна, – и дикция чёткая, и выразительность на высоте. Тебе бы в театральный или книги озвучивать.
– Что вы, – махала я руками, – я не актриса ни разу. Мне бы что-нибудь попроще, – вздыхала я, не осмеливаясь выказать свою главную мечту – учиться.
Но время шло, деньги таяли, и мне нужно было устроиться хоть где-то работать.
Еву в детский сад я оформить боялась, хоть, наверное, и надо было: оставлять активного ребёнка на Веру Фёдоровну совесть не позволяла. У неё были проблемы со здоровьем, и одно дело посидеть час-два, пока я, к примеру, ходила в магазины, другое – оставить на целый день.
Но Вера Фёдоровна и так мне помогала: занималась с Евушкой.
– У меня диплом учителя русского языка и литературы, – призналась она однажды, – учителем я недолго работала, больше корректором в издательстве, но, думаю, на кое-что и я сгожусь. К тому же, у меня и дети были маленькими, я с ними много занималась. Да и с внуками тоже. Так что есть и опыт, и знания.