22
– Привет, – тронула я его за плечо. Мальчик вздрогнул, но с места не сдвинулся. – Уже поздно и пора домой. Где твои родители?
Мальчик молчал и только ещё ниже опустил голову.
– Ты потерялся?
Он то ли кивнул, то ли ещё раз вздрогнул, и я вдруг поняла, что не могу оставить его здесь, в приближающейся темноте, на улице, под дождём, одного.
– Мам, давай заберём мальчика с собой! – громко прошептала Ева.
– Пойдёшь с нами? – спросила я его и погладила по предплечью.
Он не сказал ни «да», ни «нет», стоял всё так же с опущенной головой, и тогда я взяла его за руку.
Очень холодная ладошка. Сколько он простоял здесь.
– Пойдём, детям на улице не место, – потянула я его за собой.
Ноги мальчишка переставлял еле-еле, двигался, как деревянный.
Наверное, он весь замёрз. И, может, простоял слишком долго. От жалости у меня сердце кровью захлебнулось.
Я знала, что поступаю неправильно. Мальчика надо бы в полицию. Но нам с Евушкой туда нельзя. И к Вере Фёдоровне с Денисом тоже вроде бы как неприлично приводить в дом чужого ребёнка, но я решила, что они поймут и не выгонят ребёнка в ночь. А завтра… мы что-нибудь обязательно придумаем. Они добрые, помогут.
Так мы и ввалились в квартиру втроём. Я и двое детей. Мокрые, уставшие. Дождь усилился и под конец перешёл в ливень.
– Ой! – всплеснула руками хозяйка. – А мы с Деней уже беспокоиться начали. У тебя телефон не отвечает, Роза.
– Разрядился. Я забыла зарядить его. Да и не собирались мы долго. Вот, на улице ребёнка нашли.
– Ты чей, мальчик? – спросила его Фёдоровна, но мальчишка всё так же и стоял – понурым осликом, безучастный и молчаливый.
– Не говорит он почему-то, – вздохнула я. – Кажется, замёрз и промок насквозь.
– И правда, что это я? – спохватилась наша хозяйка. – Раздеваем, отогреваем, кормим, а потом уж и выясним, кто он.
Я снимала с детей вещи, набирала ванную. Ева и мальчик где-то одного возраста. Но дочь моя живая и подвижная, а этот ребёнок как неживой. Или… болен? Что-то с психикой?
Он позволял себя раздевать, но был безучастен, не помогал.
– Непростое дитя, – покачала головой Фёдоровна и указала глазами на то, на что я сразу внимания не обратила.
На шее у ребёнка – золотой массивный медальон на золотой цепочке. И что-то такое необычное. Какие-то вензеля. Вряд ли такое продают в магазинах.
– Как его ещё не ограбили и не убили, – перекрестилась хозяйка.
Я поёжилась, но было не до этого. Он буквально заледенел. Холодные руки и ноги, кожа синяя, но нежная. Да, наверное, Фёдоровна права на счёт непростого дитя.
– Да ты мать Тереза, – пробормотал Денис, что вышел из своей комнаты от шума нашей возни.
– Простите, но я не могла его оставить на улице под дождём.
– Да всё правильно сделала, – кивнул он. – Не переживай. Ты ж знаешь: я болтун ещё тот и шуточки у меня своеобразные. Могла бы уже и привыкнуть.
Ещё в ванной малыш уснул. Слабенький совсем. Я растёрла его безвольное тельце полотенцем и уложила в свою кровать. Там, где мы спали с Евой. Она у нас одна на двоих, но большая, двуспальная.
– Не покормили, – хмурилась Фёдоровна.
– Ничего. Пусть поспит. Ему это сейчас важнее, наверное.
Что-то сил ни на что не было. Я вымоталась.
– Денис, поможешь? Надо, наверное, будет в полицию заявление написать. Кто-то, мне кажется, его должен искать.
– Да сделаю, конечно, – кивнул он.
Но никакое заявление мы так и не написали. Наш приёмыш заболел. Это выяснилось ещё под ночь – пылал весь и метался, вскрикивал и что-то шептал, но слов было не разобрать.
23
– На иностранном, что ли, лопочет, – всё так же качала головой Фёдоровна, прислушиваясь к бормотанию мальчика. – Вот что, Роза, следи за температурой. Если что, надо, наверное, «скорую» вызвать. Бедный ребёнок. Я, пожалуй, Лину к себе заберу, если ты не против. А то мало ли.
– Нельзя «скорую», – покачала я головой.