– Мы с ним гуляли, как всегда, – выла она, захлёбываясь, – он попросил купить пирожок, мы зашли в кафе, пока я расплачивалась, ребёнок исчез! Я везде искала! Сбила все ноги!
По её словам, сын пропал как раз накануне моего приезда. Но что-то не сходилось в её сбивчивом рассказе. Точнее, вроде бы всё сходилось, кроме моих собственных ощущений. А своей интуиции я привык доверять.
– Почему вы сразу не обратились в полицию? – мягко спросил я её.
– Я испугалась и растерялась, – причитала эта безалаберная тварь, – и сразу же побежала домой, доложила Марианне Сергеевне, а уже она распорядилась.
– Дорогой, ну, что ты кипятишься? – попыталась успокоить меня Мари, но в тот момент меня все бесили, и её уловки прошли мимо. – Как только Ирэна сообщила мне, я тут же подала заявление в полицию, но мне сказали, что не прошло и суток, а поэтому неизвестно ещё, может, мальчик найдётся.
И это тоже звучало странно. Это же не взрослый пропал, а шестилетний ребёнок с гениальным складом ума. Тем более, не кто-то там, а мой сын. А я тоже не лишь бы кто, а Егор Лурье. К тому же, в доме имелся полк охраны, и у меня миллион вопросов без ответов. Ведь эту дуру-курицу должен был хоть кто-то, но сопровождать.
– Я в туалет отошёл, – смотрел мне честно в глаза Паша, охранник, что в тот день выгуливал няню с сыном. – Ну, прижало. Они в магазин зашли, я подумал, что быстро, там народу почти не было. Ну, пока справил нужду, Ирэна уже бегала. Я сразу ребят вызвал, мы прочесали весь парк и окрестности. Простите, Егор Ильич, – смотрел он на меня глазами томного телка, чем бесил ещё больше.
– Уволен! – рявкнул я. – Пошёл вон, засранец!
Паша постарался слиться со стеной и скрыться с глаз моих долой.
– Дорогой, я уверена: всё образуется, – гладит меня по плечам Мари, – хочешь, я сделаю тебе расслабляющий массаж?
Она очень старается, но мне сейчас не до неё. Я прекрасно понимаю, что она из кожи вон лезет, чтобы стать госпожой Лурье. И, собственно, я подумывал в этом направлении. Мари породиста, красива. Даже, можно сказать, идеальна. Но в этой идеальности мне именно сейчас кажется, что глазу зацепиться не за что. Скользит и проскальзывает. И сама Мари кажется мне лживой и скользкой.
Я понимаю: это настроение и беспомощность из-за того, что мой сын пропал. А я не привык к подобным чувствам. Они меня бесят, выводят из себя, душат. Именно поэтому я вижу всё в искажённом свете.
– Поди прочь, – взмахиваю я рукой, отсылая Мари куда подальше.
Она дует губы и обижается, нор мне точно сейчас не до её обид и капризов. Я жду, что мне расскажет мой безопасник.
Если бы Перельман был на месте, точно ничего бы не случилось. Ну, или почти сразу ребёнка нашли.
–Я пересмотрел записи с камер, – докладывает мне Арес. Родители у него с чувством юмора – назвали сына в честь бога войны. Но там, наверное, сам бог велел: все мужчины в его роду – военные, – вроде бы всё сходится по срокам и рассказам.
– Но существует «но», хочешь сказать?
– Не то чтобы «но»… – колеблется мой безопасник. Видимо, у него тоже чуйка срабатывает. – Как-то так получается, что везде мальчик спиной к камерам. Нигде не видно его лица.
– Хочешь сказать, это не мой сын? – щурю я недобро глаза и мысленно поджигаю юбку раззяве-няньке.
– Мне кажется, ты должен посмотреть сам, – уклоняется Арес от ответа. – Ты его отец и знаешь лучше всех. Чужой глаз увидит не то, что родительский. Уловит не все нюансы.
И я посмотрел. Но запись такая нечёткая, что толком и понять ничего невозможно. Вроде как сын. Те же кудри, знакомая одежда. Но да – ни разу лицом. Единственный момент, за который зацепился Перельман и который насторожил и меня.
– Как думаешь, а не про…воронила ли она его раньше? – постучал я пальцами по столу.
– А потом разыграла спектакль? – пожал плечами Арес. – Слишком сложная постановка для няни.
– Ну, может, у этого спектакля был совсем другой режиссёр.
– И потребуют выкуп? – настала очередь Перельмана щуриться да сжимать челюсти.
– Ещё одни сутки неизвестности я не вынесу! – прорычал в бессилии.
Но я выдержал и сутки и даже чуть больше. До той поры, пока не зазвонил мой телефон и голос сына не произнёс:
– Папа?..