В то, что Талгат сделал это без всякого расчёта, я не верила.
Особенно сейчас, когда он хладнокровно продал меня.
Ночь грозилась перетечь в утро, а я так и не смогла уснуть. Лежала и гоняла горькие мысли и воспоминания.
Я достигла эмоционального дна, когда всё становится безразлично. Нет ни слёз, ни желания что-то высказать или доказать. Я ведь знала, что всё это бесполезно.
Будь я одна, наверное, шагнула бы за край или впала в полное безразличие и стала бы рабыней Мехедова. Но мне было ради кого жить и ради кого бороться.
Я не могла допустить, чтобы однажды мою дочь точно так же выдали замуж без любви и уважения, точно так же продавали, издевались, топтались по душе грязными ногами и не считали человеком, возводили в ранг тупого скота.
Моя дочь заслуживала лучшей судьбы. И ради её счастья, свободы я выбрала другой путь – путь неповиновения.
6
Понимала ли я, что это сложно? Да.
Понимала ли я, что это опасно? Безусловно.
Понимала ли я, что, в случае провала моего плана, меня ждёт наказание и, может, гораздо худшее, чем сейчас? Естественно.
Но тот, кто ничего не делает, никогда не узнает, смог бы, получилось бы у него или нет.
Я решила рискнуть. Тем более, что мне нечего было терять, а приобрести могла вполне.
Под утро я наконец уснула. Может, потому что всё же нашла в душе за что зацепиться. Ни уверенности, ни особой надежды не испытывала. Только понимание: должна попробовать.
Казалось, только сомкнула глаза, как пришло пробуждение. Это Талгат встал. Он не будил меня, нет. В доме есть прислуга и кухарка. Муж не требовал, чтобы я провожала его.
Наверное, я должна была радоваться этому. Я наблюдала сквозь ресницы, как он одевается, и сердце сжималось в тугой комок.
Если мне повезёт, он не хватится нас с Евой до вечера. А то и до ночи. Всё будет зависеть оттого, как у него сложится день. Как пройдёт сделка, по которой я стану рабыней Мехедова.
Я не обольщалась, а поэтому тянуть не собиралась.
Ещё вчера я сложила вещи и спрятала сумки. Брала только самое необходимое. Для себя – меньше, для дочери – больше.
У меня были деньги. У меня была машина. Нет, я не сидела печальной птицей в клетке. И каждый мой шаг не контролировали. Талгату, наверное, и в голову прийти не могло, что однажды я пойду против его воли – сбегу из дома.
Осень нынче тёплая, золотая. Пахнет листьями яблоками и нагретым воздухом. Небо синее, сентябрь щедрый.
Мы любили выбираться с Евой в город. Я водила её на танцы и рисование, часто мы гуляли в парках и заходили в любимое кафе.
Такие мгновения я считала самыми счастливыми в своей жизни, когда могла ходить, где вздумается, делать, что хочется, ни на кого не оглядываться.
В городе у Талгата есть квартира. Туда мы возвращались под зиму. Так ему проще добираться на работу. А я, кажется, любила именно эти ненастные месяцы, потому что жила не на отшибе, а в большом мегаполисе, где много людей и возможностей.
Как жаль, что муж не разрешил мне учиться. Но именно сейчас я думала: если всё у меня получится, то я смогу реализоваться. Поступить в университет, приобрести профессию. Стать кем-то, а не просто женой и мамой.
Наверное, во мне жила незрелая наивная девочка, которая толком не знала жизни. В тот миг я не понимала, что придётся столкнуться с миром, где до тебя никому нет дела. Где люди порой куда равнодушнее, чем муж, а жестокость толпы зашкаливает.
Но всё это придёт потом, позже.
А в тот день я дождалась, когда Талгат уедет. Мы с Евой хорошо позавтракали, и я смогла взять кое-какие продукты, пока наша кухарка отсутствовала.
Было время, я готовила сама. Не безрукая, как говорится, и не беспомощная. Растили меня не тепличным цветочком – готовили основательно к взрослой жизни: быть хорошей хозяйкой, женой и матерью. На большее рассчитывать я не могла. Но дела у Талгата шли до недавнего времени хорошо, и поэтому он решил, что ему нужен и этот дом, и люди, которые делали по дому всю работу. А моё дело дочерью заниматься.